– У вас есть жена? – Я спрашиваю это потому, что он знает обо мне столько всего грустного и личного, а я почти ничего о нем не знаю. А я
– Да. Но мы расстались.
Я жду какого-то знака, сигнала, что разбередила незажившую рану. Но Гидеон даже не вздрогнул от моего вопроса, поэтому я задаю новый:
– Что случилось?
Он приподнимает бровь, удивляясь моей дерзости. Я боюсь, что он прекратит этот разговор – мы ведь не друзья, а психотерапевт и пациентка. Стоять вот так в парке и запросто обсуждать личную жизнь, вероятно, противоречит любому кодексу психотерапевта. Но я чувствую, что он тоже не хочет заканчивать разговор.
– Она была для меня целым миром, а я для нее – только частичкой мира. Она стала беспокойной, несчастной, хотела больше, чем я мог ей дать, – он пожимает плечами. – Пришлось отпустить ее.
– Простите.
– Она заслуживает счастья. Я не хотел ее сдерживать.
Если честно, то мы с Оскаром тоже какое-то время сдерживали друг друга. Ему не хотелось путешествовать, мне не хотелось идти к алтарю. Но еще недавно вряд ли кто-то из нас думал отпустить другого. Всё внутри сжимается от одной мысли об этом.
– Как думаете, вы будете снова вместе?
Он криво улыбается:
– Она посоветовала мне найти кого-нибудь другого.
Я вздрагиваю:
– Понятно.
Пытаюсь представить его жену. Наверное, она худощавая – женщины такого типа с утра пораньше занимаются йогой и имеют соответствующую фигуру. Очень умная и способная – врач или психотерапевт, как Гидеон. Амбициозная, всегда ставит перед собой новую грандиозную цель и никогда не останавливается на достигнутом. Наверное, поэтому и ушла от него.
– А как дела с Оливией? – спрашивает он.
При упоминании о ней пульс учащается. Я рассказываю о подслушанном телефонном разговоре. И о нашем с ней разговоре, когда она практически призналась, что она мне не сестра. Он слушает терпеливо, без осуждения, но я волнуюсь: что теперь он обо мне думает?
– Я что, совсем спятила?
– Нет.
– Вы же не считаете, что всё это только у меня в голове?
– Нет, не считаю, – он произносит это, словно констатирует факт: небо голубое; огонь горячий; я верю тому, что ты говоришь. Это такое облегчение, когда тебе верят. Впервые за много дней мне легче дышать.
– Почему вы мне верите, хотя никто не верит?
Он подходит еще ближе – так близко, что я чувствую запахи морской соли, шалфея, лимона и пота.
– Потому что когда я смотрю на вас, то не вижу лгунью.
Я приближаю свое лицо к его лицу:
– А кого вы видите?
Сама не знаю, зачем я это спросила, но обстановка сразу меняется. Воздух становится каким-то темным и вязким. Я и не думала флиртовать – по крайней мере, я стараюсь убедить себя в этом.
– Спасибо, что верите мне, – торопливо добавляю я, прежде чем Гидеон успеет погрузиться в эту потрескивающую от напряжения атмосферу – или, наоборот, вынырнуть из нее.
Кажется, он разочарован. Но это разочарование тут же исчезает, и я не уверена: а было ли оно вообще?
– Думаю, вам незачем мне лгать, – решает он. Мы идем по аллее бок о бок – так даже лучше, потому что теперь Гидеон не сможет обжечь меня взглядом. Хотя мне уже не хватает этого ощущения жара на коже. – Значит, вы думаете, что если найдете другой мобильник Оливии, то сможете доказать, что она вам не сестра?
Я киваю:
– Но она всегда дома, так что я не могу обыскать ее комнату.
– Сложная задачка. – Он секунду молчит, явно что-то обдумывая. – Привезете Оливию ко мне на сеанс в следующий вторник?
– Нет, я…
– Ей нужно быть у меня к девяти утра. – Он смотрит прямо перед собой и говорит быстрее, чем обычно. – Сеанс длится примерно полтора часа.
Он помогает мне, называя точное время, когда Оливии не будет в Блоссом-Хилл-хаузе, чтобы я могла порыться в ее вещах и меня не застукали. Я чувствую прилив благодарности.
– В следующий вторник?
– В следующий вторник.
Мы понимающе переглядываемся. Впервые за несколько недель частичка одиночества отрывается и исчезает, и я чувствую солнце на своем лице. Мы возвращаемся к тому месту, где встретились. В самом дальнем углу парка дети на дне рождения визжат от смеха. Я оглядываюсь.
Меня словно ударили камнем в живот. За эстрадой я мельком замечаю пугающе знакомый профиль: длинный крючковатый нос, надвинутый капюшон. Человек выходит из парка и скрывается из виду.
Я оглядываюсь посмотреть, заметил ли его кто-то еще. Но дети в дурацких шляпах и звериных масках радуются жонглирующему клоуну. Даже некоторые родители в масках. Если бы кто-нибудь увидел моего преследователя, то решил бы, что он актер или гость на дне рождения.
– Что такое? – спрашивает Гидеон.
– Там, у ворот… Кажется, я видела того человека в маске… Он ушел, и я…
Гидеон бежит к выходу.
Я мчусь за ним, лавируя между хозяевами собак, родителями с колясками и детьми с липкими от мороженого пальцами.
