Не та дочь полностью

Она слышит, как внизу открывается дверь – значит, это брат, – и спускается. Но когда нога касается нижней ступеньки, Элинор встречает тишина. Она неподвижно стоит в холле и прислушивается. Никого. Наверное, показалось. Она направляется в столовую и тут же замирает, волоски на шее встают дыбом. Она точно слышала какой-то шум из кабинета. Но ей так страшно, что она даже не может позвать Хита. Она движется на шум как мотылек, беспомощно летящий на пламя. Когда Элинор поднималась наверх, кабинет был закрыт, а сейчас дверь приоткрыта. Девушка медленно открывает ее, уже зная: там, внутри, не брат – и видит темноволосый дядин затылок. Почувствовав ее присутствие, он поворачивается, и она понимает: он пьян. Это ясно по раскрасневшимся щекам, блуждающему взгляду и налитым кровью глазам. Похоже, в таком виде он проехал весь путь от Лондона до Ледбери-холла. Дядя отрастил клочковатую бороду и теперь выглядит на десять лет старше и почему-то меньше ростом. Он отворачивается и наливает себе выпить.

– Хочешь?

– Вам лучше уехать, – предупреждает она.

Он невесело усмехается:

– Из собственного дома?

Она боится, что Хит вернется и застанет дядю Роберта. Сердце гулко бьется в груди.

– Вы ранили моего брата.

– Так он выжил? – разочарованно бормочет дядя, осушает стакан и наливает еще.

Элинор оглядывается через плечо в коридор, зная, что Хит будет с минуты на минуту:

– Просто возвращайтесь в Лондон, прошу вас.

– Не могу. – Дядя, шатаясь, пересекает комнату и падает в кресло.

– Почему?

Он делает новый глоток:

– Я продал квартиру.

– Зачем?

– Потерял работу, – он салютует стаканом. – Спасибо тебе и твоему проклятому братцу.

В животе всё переворачивается, как будто стиральную машинку набили кирпичами. Элинор пересекает кабинет и встает перед дядей:

– Простите.

Он вскидывает на нее глаза:

– Лицемерка.

Она сглатывает комок и стискивает руки, опустив взгляд.

– Прошу, дядя Роберт. Если Хит…

Он с грохотом ставит стакан на журнальный столик, янтарная жидкость плещется через край.

– Он такой же, как его отец, – высокомерный, ленивый, самодовольный, ехидный мелкий ублюдок. Мой братец тоже рассчитывал на свою внешность кинозвезды. – Дядя фыркает. – И смотри, к чему это привело!

Дядя Роберт почти никогда не говорил об ее отце. Когда дядя переехал в Ледбери-холл, то собрал все семейные фотографии и сжег в саду. С этого дня Хит и возненавидел дядю Роберта. Ползая на четвереньках и рискуя обжечься, брат попытался спасти несколько снимков. А дядя Роберт вернулся в дом, оставив их наблюдать, как фотографии – единственная память о родителях – сгорают дотла.

– Мои родители так гордились своим золотым мальчиком, – шипит дядя. – Им было плевать, что я выучился. Окончил университет. Получил должность в одной из ведущих фармацевтических компаний мира. А их первенец сделал только одно: женился на богатой и наплодил деток. Их не волновали мои достижения, мое образование, моя карьера. Всё это стало неважным, когда он женился на твоей матери.

Дядя Роберт поднимается и, спотыкаясь, возвращается к барной тележке.

– А знаешь, что хуже всего? – Он покачивается. Элинор чувствует запах алкоголя. – Хуже всего то, что с Элисон должен был быть я.

Вот оно что. Элинор всегда подозревала, что дядя Роберт неравнодушен к ее матери. Она увидела ее фотографию у него в бумажнике спустя годы после того, как он сжег остальные снимки.

– Нашим родителям по ошибке доставили посылку, адресованную в Ледбери-холл. Моя мать попросила меня отвезти ее туда, а когда я собрался это сделать, посылка исчезла. Угадай, кто ее взял?

– Мой отец.

– БИНГО! – выкрикивает дядя. – Кто-нибудь, дайте этой девушке приз! – Он издает глухой смешок. – Верно: Николасу взбрело в голову поехать в Ледбери-холл. И с той самой секунды, когда он появился в этом поместье, Элисон принадлежала ему. Она была слишком хороша для него, твоя мать. Бесконечно добрая. Всегда уважительно отзывалась обо мне. Она быстро пресекла насмешки Николаса. «Работенка» – так он называл мою карьеру. А родители ему поддакивали. Карьера – это единственное, чем я гордился, а брат собирался всё испортить. Но Элисон ему не позволила.

Элинор всегда считала дядю холодным, бесчувственным, твердым как гранит. Но теперь, когда он говорит о ее матери, от него веет каким-то теплом и уютом, как от кленового сиропа для блинчиков.

– Я бы любил ее такой, какая есть, а не за ее деньги. Не за ее положение. Не так, как твой отец.

Элинор чувствует себя священником на исповеди и молчит, надеясь, что, как только дядя закончит, она успеет выпроводить его до прихода Хита.

– Это мой братец предложил отправиться на яхте, хотя не умел плавать. Всё для того, чтобы покрасоваться перед родителями. – Дядя Роберт допивает стакан. – Они тоже погибли тогда.

Элинор потрясена. Она знала, что бабушка и дедушка умерли, но не знала, как именно. Для нее утонуть – это хуже всего, самый страшный способ умереть.

– Простите, – шепчет она, но дядя Роберт, похоже, не слышит.

– Правда заключается в том, что такие, как ты и твой братец, всегда в выигрыше.

Она хмурится.