Чем дольше я лежу, тем больше зацикливаюсь на этом. Я встаю, оглядываю комнату, чтобы отвлечься, и тут взгляд падает на картину над изголовьем кровати. Ту самую, где мы с Оскаром изображены в художественной мастерской, он опустился на одно колено. Мне нравилось рассказывать подругам, как он сделал предложение. Я даже чувствовала самодовольство, потому что это выглядело так романтично и было устроено специально для меня. Мне нравилось, как люди обмирали, слушая мою историю. Все любят трогательные истории о предложениях. Но всё оказалось притворством. Средством для достижения цели. Не знаю, почему я возвращаюсь к этому расставанию, оказавшись на самом дне. Почему решила, что сейчас самое время покопаться в открытой ране, оставленной Оскаром в сердце. Наверное, я так наказываю себя, но самобичевание ничего не меняет. Отворачиваюсь от картины и бреду по дому. Перехожу из комнаты в комнату, замечая в каждой признаки отсутствия Оскара. Грязную одежду, которую он оставил в корзине для белья. Запасную зарядку для телефона, которая до сих пор торчит в розетке возле кровати. Золотые часы, которые отец подарил ему на тридцатилетие, забытые на раковине в ванной.
Мне так одиноко. Я подумываю позвонить Джемме и всё рассказать. Но она за тысячи миль отсюда, да и не хочется грузить ее в первые дни путешествия. И всё-таки нужно с кем-то поговорить. И, не успев остановить себя, я звоню единственному человеку, который у меня остался.
– Кейт, вы в порядке? – Знакомый ирландский акцент действует как охлаждающий бальзам на солнечные ожоги.
– Нет.
Я слышу шорох ткани и представляю, как Гидеон садится.
– Что случилось?
– Мы можем встретиться?
Даже не переодевшись, я обуваю новенькие белые конверсы[59], купленные на свадьбу, через двадцать минут доезжаю до Бата и иду к месту встречи в парке. Но чем ближе я подхожу, тем сильнее паникую, прокручивая в голове события дня. Странно, что после моего нападения никто не вызвал полицию. Боже, а если полицию всё-таки вызвали? Меня подташнивает. Я ни за что не смогу загладить вину перед Флоренс. Свадьба бывает
Я спотыкаюсь прямо на дороге.
Визг шин. Я оборачиваюсь на звук.
Сильные уверенные руки Гидеона обхватывают меня и толкают обратно на тротуар. Мы врезаемся в ограду палисадника. Машина, едва не сбившая меня, отъезжает. Водитель высовывается в окно и что-то кричит.
Я могла погибнуть. Если бы Гидеон не оттолкнул меня, машина бы врезалась прямо в меня. Я слышу хруст костей о груду металла, несущуюся на полной скорости. Вижу, как перекатываюсь через капот, подо мной разлетается паутина стеклянных осколков, и меня швыряет на асфальт с такой силой, что ломаются кости.
Гидеон смотрит сверху вниз, грудь вздымается, на лице тревога. Я всё еще в его объятиях, зажата между ним и оградой. Но меня так трясет, что без поддержки наверняка подломятся колени.
– Всё хорошо? – выдыхает он.
Я отгоняю страшные видения и киваю, хотя сердце бьется так быстро, что кружится голова.
Его глаза блуждают по моему лицу.
– Не похоже. Может, показаться врачу? Поедем в больницу?
Я качаю головой. От меня и так столько проблем.
Он хмурится:
– Могу отвезти вас домой.
– Я на машине.
– Вам нельзя за руль. Не сейчас. – Он морщит лоб и оглядывает пустую улицу. – Я живу рядом.
Я колеблюсь: вряд ли это правильно – искать убежища в доме своего психотерапевта. Но я давно не чувствовала себя в безопасности так, как с Гидеоном. Я пытаюсь подобрать слова, но они ускользают, рассеиваются, словно дым костра. Гидеон берет мое лицо в ладони, и я ощущаю себя лошадью, на которую хозяин надел шоры. Тем не менее это успокаивает. Гидеон ведет меня сначала по улицам, потом через небольшое поле. И вот мы у задней калитки. Он достает ключ, открывает, и через красивый сад с прудом и настилом мы идем к дому и заходим в двустворчатые двери. Видимо, это черный ход: Гидеон не хочет, чтобы кто-то увидел, что он привел домой пациентку. Наверное, это рискованно. Если нас застукают, у него могут возникнуть проблемы с какой-нибудь медицинской комиссией?
Он спрашивает, не хочу ли я горячего чая или холодной воды. Я замечаю на кухонной стойке бутылку вина:
– Красное, пожалуйста.
Он достает из шкафчика два бокала:
– Вы сегодня что-нибудь ели?
– Нет, – признаюсь я.
– Нужно поесть, – Гидеон кивает на мое платье. – А это пока постираем.
Я смотрю на испачканное мятое платье:
– Мне больше нечего надеть.
Он обходит кухонный островок:
– Можно что-нибудь одолжить у меня.
Когда надеваешь одежду другого человека, в этом есть что-то интимное. Ткань, которая касалась его кожи, прилегала к ней, теперь прилегает к твоей. Я киваю.
