Ангел Стоянов из села Мисловштица тоже был арестован. Отец его буквально не мог найти себе места. Целыми днями бродил он по сельским улицам, искал какого-нибудь доброго человека, с которым мог бы поделиться своим горем, а когда приходил домой, то чувствовал себя как в пустыне. Старика тревожило не столько то, что его самого могут арестовать и выслать в какой-нибудь незнакомый край. Еще больше тревожило его, что на его попечении осталось трое душ, что он больше не сможет помогать партизанам, что они теперь уже не смогут приходить к нему. Эти мысли не давали ему покоя, гнали его с места на место, наводили на самое худшее.
Второй сын деда Стояна — Вельо — работал в Пернике шахтером. Узнав об аресте брата, он, с разрешения партийного руководства, оставил шахту, чтобы уйти в партизанский отряд. Вельо считал, что обязан занять место брата в борьбе, независимо от возможных последствий.
Добрался он в село ночью. Дед Стоян удивился его приходу в такое, обычное только для партизан, время и сильно обеспокоился, как бы и он тоже не попался полиции.
— Зачем ты пришел, Вельо? Неужто мало того, что Ангела забрали, так теперь я и за тебя должен дрожать.
— Я не дамся им в руки, как брат. Я иду в партизаны. И если ты знаешь какой-нибудь канал, прошу тебя, отец, не огорчай меня, — помоги мне.
Дед Стоян опустил голову, и уронив слезу, погладил Вельо по голове. Это было все, что мог сделать старик-отец в ту минуту. Вельо поглядел на его поседевшие волосы, и ему стало жаль старика.
Вечерело. Лес возле Мисловштицы зашумел. Колонной один за другим вышли из него партизаны. Бойцы были в бодром настроении. В последнее время они действовали успешно, и решительно. Собрание в селе Кострошовцы, Появление среди бела дня в Кышле, поджог вуканского общинного управления, засада против полиции на Барносе и собрание прошлым вечером в селе Забел — все это придавало им новые силы для борьбы.
Стефан построил бойцов, проверил оружие, назначил патрульных и охрану села и повел колонну. Когда она проходила мимо ворот деда Стояна, мы с Денчо зашли повидать старика. Трудно описать радость, с какой он и сын его встретили нас.
Дед Стоян не мог скрыть волнения. Не стыдясь своего возраста, он плакал как дитя.
— Ангела моего забрали гады, Славчо. Остался я один, как кукушка, — сквозь плач заговорил он и положил мне на плечи руки.
Когда я принялся объяснять ему, что борьба с врагом жестока, что она будет стоить нам еще немало жертв, дед Стоян перестал плакать.
— Знаю, что все это так, дорогой мой, да ведь мне так больно… Вот теперь и Вельо хочет меня покинуть. Решил идти с тобой.
— А ты его пустишь?
— Вы, молодые, понимаете в таких делах больше нас. Поступайте так, как вам разум велит…
Дед Стоян вытер глаза, взял посох и пошел с нами на площадь, где уже собралось много народу. Разговор с людьми начался непринужденно. Мы не делали докладов по международному и внутреннему положению, все события излагали и разъясняли в разговорах с крестьянами, или в споре с каким-нибудь приверженцем власти. На лестнице перед канцелярией старосты стояла Бонка. Она горячо призывала девушек и парней последовать примеру партизан. Но тут среди собравшихся произошло какое-то волнение. Оказалось, Виолета и Петко захватили полицейского с шахты Злата, обезоружили его и привели сюда. Увидев это, Вельо сделал несколько шагов и сказал громко:
— Товарищ Славчо, разреши мне взять оружие полицейского и вступить в ряды твоих смелых бойцов. Я хочу занять место моего арестованного брата.
Я поздравил Вельо за решительность и поцеловал его. По площади разнеслось «ура!». Петко передал Вельо винтовку и пистолет, а девушки затянули партизанскую песню. Когда песня кончилась, Вельо поднялся на лестницу и крикнул во все горло:
— Товарищи, дорогие односельчане, наступил и для меня час расплаты с фашизмом. В этот вечер я принимаю обязательство служить с оружием в руках нашей славной Рабочей партии и до конца выполнить свой партийный долг. Клянусь вам и всему нашему народу, что не пожалею жизни своей ради свободы и счастья нашего рабочего класса!
Произнеся клятву, Вельо поцеловал оружие, обнялся на прощанье с отцом и сестрой и занял место в партизанской колонне.
Бойцы затянули песню, а крестьяне хлопали в такт ладошами и кричали:
— Ребята, приходите почаще, с вами нам спокойнее и веселее!
Многие из партизан не слышали приглашения. Они уже отдалились и шли, увлеченные бодрыми словами песни:
Один за другим расходились крестьяне по своим домам. Дед Стоян остался на площади один и слушал партизанскую песню, пока она совсем не затихла. Вернувшись домой, он вздохнул и сказал:
— Лучше умереть бойцом, чем заживо гнить в фашистской тюрьме.
Филиповцы отстояли от Мисловштицы всего в пяти километрах. В этом селе имелось свое общинное управление и полицейский участок, но у нас там не было человека, который бы доставлял нам нужные сведения.
