Бой затянулся. Полицейские, забаррикадировавшись на чердаке и заняв другие выгодные позиции, продолжали оказывать сопротивление. А в ночной тишине стрельба слышалась далеко. Нарушение телефонной связи с городом, находившемся всего в восьми километрах, могло надоумить тамошнюю полицию, что в направлении Филиповцев что-то произошло, и заставить ее выслать сюда подкрепление. Да и патроны у нас подходили к концу. Продолжать перестрелку было совсем ни к чему. Необходимо было как можно быстрее ликвидировать полицейское гнездо. Мы решили забросать помещение участка гранатами, и разрушив его, вынудить полицейских сдаться. Бросили всего две гранаты — и их автоматы замолкли.
Ушли мы к Завальской Купе — лесистой высоте в окрестностях села Ярославцы.
Переход от Филиповцев до Завальской Купы был довольно напряженным. Войдя в село Завала, отряд уже оказался на территории Брезникской околии. До сих пор нам все никак не удавалось разрушить сыроварню в Ярославцах, и вот теперь такая возможность представилась.
Вечером мы спустились прямо к Ярославцевской сыроварне. Охраны не было. Брынза в кадках уже перебродила и, казалось, ждала нашего прихода.
Только мы принялись за дело, как прибежало несколько крестьян.
— Ребята, погодите, не выбрасывайте брынзы — она оставлена для нас, — сказали они.
— Хорошо, не будем, — согласились мы. — Раз брынза ваша — нам незачем уничтожать ее.
— Дай вам бог здоровья. Вот это называется разумные люди, — сказал бай Исай, наш ятак.
Мы покончили с сыроварней и, сопровождаемые крестьянами, отправились на площадь. Наш патруль уже держал речь перед парнями и девушками. Среди них я узнал Станку и Зору — дочек бая Исая. Увидев меня, они отделились от компании и подошли поздороваться.
— Твой дождевик у нас. Я сейчас принесу его, — шепнула мне на ухо Станка.
Я очень обрадовался. Это был тот самый дождевик, который Делчо бросил в июле во время перестрелки с полицией. С того дня его берегли ремсисты — активисты молодежного движения, твердо надеясь на встречу.
Как только мы вошли в село, Делчо отправился в Софию. Зная, что мы собираемся напасть на общинное управление в селе Красава, он сообщил товарищам в столице, что эта операция уже выполнена. Однако осуществить нам ее не удалось, потому что полиция значительно усилила охрану общины, к тому же всего в четырех километрах от села в Брезнике стоял кавалерийский полк. Поэтому мы и решили тогда отложить эту операцию до более благоприятного времени.
Зато в Ярославцах произошло еще одно радостное для нас событие: отряд увеличился еще на два человека. Из этого села с нами ушли товарищи Тодор Младенов и Крыстьо Пырванов. Окрыленные своими успехами, мы в тот же вечер отправились в Новое село, Годечской околии. Тут мы провели собрание, на которое пришло много жителей. Но среди них не было моих знакомых, которых я знал по Софии, они не вернулись в родное село, как мы уговаривались, и я так и не встретился с ними.
Тодор Младенов хорошо знал здешние места, и нам не грозила опасность заплутаться. Он привел отряд в густой лес, где найти нас было нелегко. Вскоре от наших друзей мы узнали, что полиция отобрала у ярославцевских крестьян брынзу, которую мы им оставили. Это вызвало у них всеобщее возмущение.
— Теперь ясно, кто наши друзья и кто враги, — говорили крестьяне, когда полицейские погрузили брынзу на грузовик и уехали в Брезник.
Последний день нашего пребывания в Годечской околии, возможно, не оставил бы по себе никакой памяти, если бы нам снова не пришлось заняться Славчо Цветковым. Он совершил новые проступки — потерял где-то на дороге ручную гранату, во время акции в Филиповцах, боясь выйти вперед, стрелял из-за спины Стефана и чуть было не убил его, а во время несения караульной службы — заснул на посту. Поведение Цветкова снова обсуждалось на собрании отряда. На всех произвело сильное впечатление выступление бая Рашо — отца Стефана, который приходился Цветкову родным дядей.
— Товарищи, — сказал он строго, — проступки Славчо таковы, что простить их ему нельзя тем более, что он не так уж молод. Я убежден, что он заслуживает самой строгой кары. Но давайте будем считать это наказание условным, если же он еще хоть раз допустит малейшее нарушение партизанских законов, разрешите мне самому расстрелять его без суда.
Мы прислушались к мнению старого партийца и вынесли смертный приговор условно.
