Так поступали все молодые женщины в этом краю, когда в дом приходили войска или полиция. Не хотели они, чтобы к ним приставали, вот и бежали из дому, куда глаза глядят. Побег женщины оставил у Васко какое-то неприятное чувство.
Забрались в сарай, расположились и приготовились подремать. Васко, улегшись рядом с друзьями, шуршал соломой и беспокоил их.
— Васко, чего ты не спишь, ворочаешься? Есть у нас дисциплина или нет? — сердито начал было Бойко, но и к нему, несмотря на страшную усталость, сон не приходил.
— Та женщина, что прошла через двор, куда она делась?
— Откуда я знаю! — небрежно отвечал Бойко. — Пусть себе ходит, дело хозяйское.
— А если она пошла сообщить в полицию? А у нас никакого дежурства нет, какие же мы партизаны? — уже серьезным тоном высказал свои сомнения Васко.
Он был прав и, конечно, неспроста не мог заснуть. Ему было известно, что в Рекита находился не только полицейский участок, но здесь еще эксплуатировался рудник и проходила узкоколейная железная дорога.
— Ну и что ты предлагаешь? — смягчив тон, спросил Бойко.
— Уйти отсюда.
— Ладно, вставайте! — приказал унтер-офицер.
Пока еще полностью не рассвело, они выбрались из сарая и пошли в лес. Там организовали дежурство и по очереди спали на широком пне. Таким был их первый сон — неспокойный партизанский сон.
Вечером они продолжили свой путь. Теперь они направились к Калне, но чтобы добраться туда, надо было преодолеть еще много вершин и ущелий. До Калны вообще не просто добраться. Встретишь прохожего, спросишь:
— Далеко ли до Калны, дядя?
— Да нет, ей богу, пока папиросу выкуришь…
Идешь и куришь — одну, две, три, коробку. Преодолеваешь один хребет, второй, потом третий и уже ругаешь дядьку, что обманул тебя. А встретишь другого, спросишь — и снова тот же ответ.
«Так их, разэтак, — скажешь про себя, — да что она на краю света что ли? Уже и коробка пуста, а Калны до сих пор не видать».
А сербские крестьяне в те времена курили не так, как наши. Закурят, пару раз затянутся, погасят, и так им одной папиросы хватает на несколько дней, а за это время можно пройти десятки километров.
На рассвете друзья услышали лай собак. Значит, село уже неподалеку, и они смело двинулись дальше. Не прошло и десяти минут, как перед ними появилась окраина с полусгоревшими и полуразрушенными домами; во дворах то здесь, то там бродили, как тени, печальные женщины. Это была окраина Црвена-Ябуки.
— Надо бы и вам снять военную одежду, — сказал Бойко, — люди здесь страшно, боятся военных. Видите, как только заметили нас, так сразу все попрятались.
— Ну да, а где мы другую возьмем? Тебе легко. Потребовалось что-нибудь — взял у сестры, — решил на этот раз возразить Георгий.
От дома к дому — наконец встретили какого-то мужчину, быть может, единственного на всю махалу, — остальные или в партизанах, или убиты, или отправлены в Германию на принудительные работы.
— Нет, не верят нам эти люди, — сердился позже, когда мы наконец встретились, Бойко. — Объясняю им, что мы сбежали из армии, что знаю вас, а они ничего не говорят, только: «Мы не знаем, не ведаем» — вот все их ответы.
Бойко не знал, сколько горьких разочарований и страшных издевательств вынесли на своих плечах эти люди, прежде чем стали недоверчивыми. Полиция и жандармерия часто выдавали себя за партизан или сбежавших из армии солдат, а когда люди доверяли им, их тут же расстреливали без суда и следствия.
Не знаю, как они смогли убедить единственного в махале мужчину. Тот, вероятно, решил пожертвовать и собой, и своим семейством, а может быть, иногда и можно отличить искренность от лицемерия.
Только присели перекусить, как со стороны Тумбы западней Црвена-Ябуки, послышалась стрельба.
— Опять фашисты напали на Калну, — печально промолвил крестьянин, озабоченно покачав головой. — Говорят, что вчера там был отряд Славчо.
Трое друзей переглянулись. Беспокоило опасение, что после боя отряд скроется, а потом его за неделю не сыщешь.
— А часто приходят сюда фашисты? — спросил Георгий.
— Часто. И недели не проходит, чтобы жандармерия Стойчева или в Калну, или в Црвена-Ябуку не заявилась. В этих селах от него даже ребенок в материнской утробе плачет. Ни одного дома, ни одной постройки не осталось — все спалили.
Бой на Тумбе становился все ожесточеннее. Зачастила стрельба. В бой вступили пулеметы и минометы. Эхо быстро разносило гул стрельбы по долине, а горы подхватывали его и повторяли, унося зловещее гудение через перевал к Црвена-Ябуке.
Канонада продолжалась уже несколько часов без перерыва, без отдыха. Люди прислушивались к ней о замиранием сердца. За это время молодые партизаны не раз вздрагивали, не раз сердца их сжимались от невыносимой муки при мысли о товарищах по борьбе, которые погибнут в этом бою, и души их наполнялись все большей ненавистью к фашистам. Друзья-кавалеристы молча поклялись отомстить за все жестокости, которые вершили ненавистная жандармерия и полиция по селам и городам.
