Около полуночи во дворе послышался раздраженный разговор. Я вздрогнул и вскочил. Боясь разбудить остальных, я осторожно приподнял уголок занавески и увидел две фигуры; одна из них была мне незнакома: обе они покачивались из стороны в сторону.
— Где ж твои люди? — спросил незнакомец.
— У меня в кармане, — грубо ответил бай Лазо и выругался.
Незнакомец продолжал настаивать, а бай Лазо все гнал его и ругался. Стало ясно, что бай Лазо проговорился незнакомому собутыльнику обо мне. Какой-то подлец втерся ему в доверие, и теперь бай Лазо, поняв, что наделал, пытается от него отвертеться. Я вытащил пистолет и отвел предохранитель, решив подождать еще немного и, если обстоятельства вынудят, действовать.
Разговор во дворе продолжался долго. Выпивохи, едва стоя на ногах, продолжали осыпать друг друга бранью, потом незнакомец вышел со двора и, свернув в ложбину, шатаясь, исчез между вербами.
Двери отворились и вошел бай Лазо. Райна тут же проснулась. Она была рассержена еще больше, чем я, а когда увидела, что муж, держась за стену, ползет как улитка, не сдержалась и крикнула:
— Ты что ж, Лазо, не знаешь кого оставил в доме?
— Знаю…
— Зачем же ты пил, раз знаешь?
— Ну и что с того, что я пил — ведь за свои же деньги пил, никто мне их не подарил… Я нарочно напился…
По всему его поведению, по тому как он глядел на меня, чувствовалось, что бая Лазо что-то мучит и чтоб его больше не бередить, я спросил только, не проговорился ли он кому о том, что я у него дома.
— Нет! — отрезал он.
— Я слышал, что тот человек спрашивал про каких-то людей. Скажи: оставаться мне у тебя опасно?
— Не опасно. А вот останешься ты или уйдешь, мне все равно. В Брезнике ведь есть и другие коммунисты — иди к ним. Те осторожничают, голубчики, им своих деток жаль, а моих им не жаль. С этого дня мы тебя будем принимать по очереди: раз — Крум, раз — я, раз — Сандо.
Бай Лазо разделся, разулся и лег. Мне не оставалось ничего другого, кроме как уйти.
То, что сказал бай Лазо, было вполне логично и связно. По всему было видно, что он обдумал это прежде, чем начал пить. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», — подумал я… В сущности он имел право сказать мне это. Весь риск, связанный с нашим укрыванием и хранением нелегальной литературы, ложился обычно целиком на него, остальные всегда находили причины, чтобы от этого отказаться. Но оправдывало ли это его поступок?
У коштанского моста было много кошар. Зимой тут держали скот почти все крестьяне из села Конска, а летом они угоняли его на пастбище — на поля и холмы. Эти кошары были мне хорошо знакомы. В них я провел уже несколько собраний с ремсистами Василом, Петром и Владо из села Конска и знал, где лежат ключи от их дверей, знал и все тайники. Здешняя молодежь была хоть и не очень образованной, но сознательной и преданной нашему делу. Коммунистическое движение было их жизнью.
Не имея другого способа встретиться с ними, я решил зайти в хижину Васила, надеясь, что все же кто-нибудь из них придет утром в кошару. Я нашел ключ, спрятанный под порогом, отворил дверь и вошел. Подперев изнутри дверь бревном, я лег на сколоченную из буковых досок кровать, которая качалась и скрипела от старости. Каморка эта похожа была на самую настоящую темницу. Микроскопическое оконце, выходившее во двор и предназначавшееся для освещения, было заткнуто тряпьем, и солнце не могло пробиться и хоть раз осветить стены, закопченные развалившейся печуркой и кривобокой керосиновой лампочкой. На кровати не было ни матраца, ни соломенного тюфяка — одна только слежавшаяся солома, твердая как камень. Граховцы, как прозывали здешних крестьян, и к домашнему убранству, и к своей внешности проявляли полное пренебрежение.
Ранним утром кто-то отворил дверь хлева. Собака не залаяла. Вероятно, кто-то из своих, — подумал я и прижался к окошку. К хибаре направлялся пожилой крестьянин с кирпично красным лицом, в черной овчинной шапке. По описанию Васила это, должно быть, был его отец.
Вошел он недовольный, мрачный. Видно, был не из тех, кому невдомек, кто я и почему оказался здесь. По его поведению я понял: он сердится не столько на меня, сколько на сына за то, что тот впутывается в дела, которые могут довести до тюрьмы.
— Кто ты? Зачем пожаловал? — засыпал меня обычными в таких случаях вопросами рассерженный отец Васила тоном человека, чувствующего себя здесь хозяином.
— Кто я — этого тебе не скажу, а вот зачем сюда пожаловал — скажу.
И я объяснил ему, что я подпольщик, ежеминутно рискую жизнью, что с плохими людьми могу легко справиться, а пришел сюда потому, что мне надо встретиться с Василом.
Крестьянин несколько смягчился. Он, конечно, приготовился меня выставить, как портной из Вискяра, но я сейчас не имел намерения отступать, как тогда. И готов был воспользоваться оружием — оно ведь предназначалось не только для того, чтобы стрелять — иногда достаточно было даже намека на него — и открывался выход из трудного положения.
