Когда наступает обеденное время, не таясь, хватаю Крылову за руку и веду по коридору. Я впервые иду обедать не с парнями, а с кем-то другим. С Крыловой! Кто бы мог подумать. Одногруппница идёт рядом со мной с почти безмятежным видом. Плечи расслаблены, походка уверенная и голова высоко поднята. Впрочем, по другому эта девушка и не может. Она в любой ситуации будет гордо нести себя. Даже будучи в траурном молчании не даст себя в обиду.
— Не тяжело тебе? — Одария кивает на моё плечо, на котором я тащу сразу оба наших рюкзака.
— Шутишь? Настолько жёстко ты меня ещё не оскорбляла! Даже сравнение с надоедливой собачкой было приятней. Или как ты там говорила?
— Любые мои слова подобны райской песне. Наслаждайся тем, что вообще говорю с тобой, — фыркает.
— Я в тебя ещё и засовываю периодически. Это ещё круче!
— Вот же идиот!
— Сама такая!
Ругаемся, но скорее шутливо, по привычке. Вроде и рассмеяться даже хочется, когда Крылова щипает ноготками мою ладонь, чтобы «отомстить» и в очередной раз продемонстрировать мне свой нрав. А то я же ещё не понял, что она женщина с характером!
В самом буфете аншлаг: всё забито голодающими студентами. Мы еле находим один из последних пустующих столиков. Маленький, в самом углу и прямо возле раковин, где моют руки. Не популярное место, но другие заняты.
— Я заметил, что между тобой и Алиной какое-то напряжение, — начинаю разговор, когда мы вместе с купленной едой уселись за стол.
— Конфликт интересов ещё с первого курса, — пожимает плечами.
— И в чём его суть?
— В том, что Иванова тупая курица, а я таких терпеть не могу.
— Я смотрю, ты всех считаешь тупыми, — не сдерживаю смеха.
— Я тоже иногда бываю такой.
— Вау! — искренне удивляюсь. — Ты впервые отзываешься о себе подобным образом. Мне казалось, что твоя самооценка пробивает озоновый слой планеты и стремится к Солнцу.
— Я же не говорю, что тупая, — щурит глаза. — Только иногда.
Девушка маленькой ложкой поглощает салатик, а я пожираю глазами её рот.
— Или не иногда, — дразню.
— Возьми свои слова назад или отсядь от меня.
Она блефует. Я вижу это по хитринкам в её глазах.
— Я бы, пожалуй, подсел поближе и… но вокруг слишком много людей.
— Стесняешься?
Мурлычет так, что у меня ткань брюк натягивается от этого её тембра. Одария тут же, словно чувствуя моё состояние, принимается гладить своей ногой мою где-то там под столом, заставляя меня немного поплыть в мыслях. Носок её туфель забирается мне под штанину и водит по оголённой коже…
Она продолжает есть салат. Капля белого соуса на нижней губе девушки сводит меня с ума. Это тоже специально?
Чёрт, я же о чём-то там поговорить хотел… Прочищаю горло и задаю вопрос:
— Почему ты рассталась с бывшим?
Одария
— Почему ты рассталась с бывшим?
Как много вопросов в последнее время от Артёма. Он словно душу наизнанку мне вывернуть хочет. В самом деле интересуется моей жизнью? Мне казалось, что мы просто сексом занимаемся. А ещё мне думалось, что меня это устраивает. Неужели мы становимся той самой «парочкой» в общепринятом смысле?
В задумчивости продолжаю водить носком туфли по ноге Угольникова под штаниной. Вверх, затем вниз, и снова вверх. Облизываю губы, чтобы убрать остатки салатного соуса и томно улыбаюсь парню напротив.
— Почему тебя так интересует моё прошлое?
Артём моргнул, видимо, разгоняя туманную пелену в своей голове, вызванную моими дразнящими действиями.
— Мой рассказ про Кристину ты тоже слушала с интересом, как мне показалось.
И возразить нечего даже.
— Так почему с бывшим не заладилось? — продолжает.
— С Ваней?
— А у тебя их несколько?
— Нет, один пока что.
— Так кто этот Ваня и причём здесь Иванова? — игнорирует моё «один пока что».
— Ваня это мой бывший парень, с которым я встречалась с первого курса. Мы расстались в тот момент, когда… в моей семье кое-что произошло. Мне уже было не до отношений. А Алина просто обижена на меня за то, что я приставала к ней на первом курсе. Иванова тогда выглядела нелепо и вела себя, как тупая блондинка из проходных низкосортных комедий.
— Хорошо же ты её задела, что ей покоя всё ещё нет.
— Она злопамятная. Прямо как муж твоей матери.
— Константин не злопамятный, но злой и память у него хорошая, — криво усмехается, и я отчётливо вижу, как Артёма едва не передёргивает от упоминания этого мужчины.
— В общем-то… — тяну, обдумывая свою фразу, — про Ваню мне больше и нечего сказать. Мы были в радости, но не смогли быть в несчастье.
На самом деле я опустила некоторые детали. По правде говоря, Ваня гораздо больше связан со смертью моей сестры, чем я рассказала Артёму. Но к чему Угольникову засорять голову лишней информацией? Да и самой не хочется в этом ковыряться…
Я вообще много не договариваю, но уверена, что Артём знает кое-что. Знает о факте смерти члена моей семьи. Ведь все об этом знают, и не могло такое остаться в тайне даже от новенького. Но он не спрашивает об этом более конкретно. Кажется, я даже испытываю благодарность по этому поводу. На меня не давят, не пытаются расшевелить рану — это ли не повод для уважения?
