Вероятно, этим разговором для него и исчерпалось бы знакомство с жилицей, не произойди нового обстоятельства. На следующий день его вызвали в губком. Ударное поручение. Управление делами губкома, уже узнавшее о занятии комнаты освобожденной из тюрьмы женщиной, объявило Русакову, что для прибывшего из провинции работника нужна комната. Завхоз намекнул на то, что можно выселить Резцову, лишь бы не заставить приезжего ждать себе приюта.
Русаков, безропотно выслушав это предложение, шел домой растерянно, с каким-то засосавшим вдруг совесть протестом.
«Ну куда же, — думал он, — денется та?.. Взять милиционера и вынести за порог ее вещи? А с ней что будет? »
Опускались руки, и не хотелось ничего делать. Можно было бы попробовать возражать управляющему делами, но дело шло о предоставлении комнаты какому-то прибывшему из партийной командировки активному большевику. А в таких случаях ссылаться на отсутствие помещения было дико, — ведь «Централь» принадлежал губкому. Надо было Резцову временно поселить хоть у себя, а тем временем искать для нее комнату в соседних домах.
Но в коридоре «Централя» его ждал Калашников с новостью:
— Был ваш гость, — сообщил парень. — Остановились в какой-то гостинице, завтра утром приедут сюда.
Русаков не знал, что ему делать. Решил, наконец:
— Ну, ладно. Устройте их и смотрите, чтобы я им не понадобился. Если спросят меня, скажите, что я дома редко бываю.
— Отважу! — пообещал Николай.
Большевика так или иначе надо было устраивать, но и объявлять что бы то ни было запершейся и безмолвствовавшей у себя жилице у Русакова тоже мужества не находилось.
В противоречивой борьбе с самим собой Русаков, так и не решив вопроса, убил несколько часов на мелочные дела домоуправления. Только что управился он и устроился читать газеты, к нему кто-то постучал.
Русаков открыл дверь и увидел незнакомого мужчину, который уверенно остановился перед дверью и быстро оглянул коменданта. На хрустящей суставами четкой фигуре незнакомца была расстегнутая шинель, под полами которой чувствовалась установка ног ровная и прямая, как штатив.
Прежде чем явившийся переступил порог, Русаков угадал в нем кандидата на комнату Резцовой.
— Вы комендант Русаков?
— Да.
— Разрешите войти.
— Пожалуйста.
Человек вошел в комнату, служившую для Русакова преимущественно канцелярией. Русаков сел за стол и указал на стул посетителю. Тот, прежде чем сесть, снял и протер пенснэ, одновременно разглядывая Русакова сощурившимися до появления морщинок на висках глазами, потом, водрузив на переносицу пенснэ, сообщил:
— Тут комнату я должен получить у вас... Говорил с вами управдел комитета?
— Как ваша фамилия, товарищ?
— Стебун.
— Садитесь. Комнату освободить можно. Но вы не обошлись бы без нас еще несколько дней?
— Нет. Я приезжий, ночевать и жить могу только у товарищей, если комнаты немедленно не получу.
— Плохо! Ну, тогда делать нечего... придется из этой комнаты выселить жилицу...
Стебун крякнул в ответ на нотку сухой беспомощности в голосе Русакова и провел по нем взглядом.
— А кого выселять? Разве нет свободной комнаты? Нельзя без выселения?
Русаков встал, собираясь надеть фуражку на голову, и осторожно осведомил посетителя:
— Выселить я должен, потому что получил распоряжение, но дело касается женщины, которая только вчера освобождена из тюрьмы. За сношение с заграничными эмигрантами сидела три месяца в ГПУ. Понятно, что обрадует ее это едва ли. Она и за арест-то не благодарна коммунистам...
Стебун перекосился на стуле и дернул ногой.
— Вы ее что же — из-за меня выбрасываете на улицу?
Русаков не подтвердил прямо резкого приговора полученному им распоряжению. Подчеркивая свою готовность немедленно же пойти и освободить комнату, он поставил ногу на стул и, выжидательно опершись на колено, объяснил:
— Я хотя с ней не говорил об этом, но когда распечатывал ей комнату и разговаривал о причинах ареста, то понял так, что знакомых у нее в Москве нет никого. Приткнуться некуда. Думается, как бы она еще не покончила с собой...
— Фу ты, чорт! — опустился Стебун на стул. Полминуты он зло кусал губы. Решительно встал.
— А ну-ка, будьте добры, укажите мне, где комната этой освобожденной. Как ее фамилия?
— Резцова.
— Резцова? Знакомое что-то...
Русаков пожал плечами, открыл дверь, и оба вышли. Русаков провел Стебуна через коридор к дверушке со следами снятых с нее недавно печатей.
— Здесь, — сказал он коротко.
— Хорошо. Я сейчас зайду к вам, товарищ Русаков, обождите меня.
— Хорошо.
Русаков с исполнительной готовностью повернулся, в то время как Стебун постучал в дверь. Немедленно же дверь чуть приоткрылась, в просвете показалось выглянувшее с настороженною враждебностью лицо женщины, лихорадочно колючими глазами уставившееся недоуменно на Стебуна.
— Войти можно? — резко спросил Стебун, угадывая, что форма сочувственной речи будет не к месту в разговоре с жестоко издерганной женщиной.
— Что вам? — раздраженно подалась женщина назад, распахивая по необходимости дверь и отступая.
