Стебун вошел, и она, закрыв дверь, с обидчивой нервозностью полуотвела от него голову, угадывая в явившемся одного из тех, кого привыкла относить к своим политическим врагам, и не ожидая от такого появления ничего доброго.
— Скажите, с вами говорил кто-нибудь о том, что вы должны будете освободить комнату?
Резцова вдруг съежилась и повернулась, будто приготовившись отбиваться от нападающей змеи; попробовала сделать шаг к Стебуну, но, отраженная его испытующим спокойствием, нервически сжала губы и, пересиливая истерическую вспышку, излилась:
— Таких, как я, не предупреждают, очевидно, а приходят да выбрасывают. Выбрасывайте!.. Зовите милиционеров. Сама я не пойду. Что вы от меня хотите?
Стебун помедлил, успокаивающе кольнув глазами готовую к истерике женщину, и с холодноватым расчетливым бесстрастием немного отвернулся.
— Ничего не хочу! Я должен был занять эту комнату, но если вы вообще что-нибудь без шипения сказать способны, то я хотел узнать — сговорились с вами уже о том, что вас хотят выселить, и есть ли куда итти вам?
Женщина остервенело дернула рукой.
— На панель, если вы приведете взвод солдат да вынесете меня отсюда...
Стебун удовлетворенно пробежал взглядом по обиженной и, словно обдавши ее холодной водой, возразил:
— Этим не прокормитесь, мадам.
— Но и попрошайничать у дорогих товарищей большевиков меня не заставите. Повешусь наконец с пачкой ваших блаженненьких коммунистических декретов в руке... Радуйтесь, что на одну такую, как я, станет меньше! Коммунисты с обжорных рядов Сухаревки!
Женщина, жаля лихорадочными глазами явившегося, хотела, казалось, втоптать в грязь ту властность, которую чувствовала в уверенной непоколебимости претендовавшего на комнату человека.
Стебун, скользнув взглядом по комнате, увидел в эмалированном горшке намоченные чулки, которые, очевидно, Резцова мыла перед его приходом. Обстановка почти отсутствовала. Только постель да стол, а на столе в стакане сиротливая грудка сахару и покрытые измятой газетой остатки хлеба.
Нищета зияла в бивуачной обстановке жилья вчерашней арестантки.
Стебун еще раз вспомнил, что фамилию Резцовой он где-то слышал. Упоминалась такая в случайных разговорах о дореволюционной эмигрантской среде.
«Не та ли? »
Он, скупо отзываясь на залп негодования женщины, испытующе повел в ее сторону глазами, вместо того чтобы отвечать.
— Ваша фамилия Резцова? Не вы это составляли и переводили в Женеве протоколы совещания интернационалистов против войны?
— Гм...
Стебун крякнул и, не давая заметить колебания в голосе, отвернулся.
— А после этого что вы делали? — спросил он с черствым интересом.
Резцова угрожающе стиснула зубы.
— Хоронила мать, спасала от голода мужа, моталась потом сама, чтобы не сдохнуть без хлеба...
— Так?
Померкнув, будто возбудивший в нем чувство гнева на жизнь разговор вызвал терпкое сознание собственного одиночества, Стебун круто повернулся и, ничего больше не сказав, вышел.
Он постучал и вошел к коменданту.
Русаков, сидевший за столом, встал и настороженно оглянул его.
Стебун сел, устало о чем-то раздумывая.
— Как вы решили? — подсказал Русаков, когда тот поднял голову.
Стебун не спеша покачался на стуле и повел медленно рукой.
— Ее больше не трогайте и объясните намерение выселить ее недоразумением. Канцелярия, мол, что-то напутала. Успокойте ее и относительно работы... Не говорите, что я это обещал, но на этих днях что-нибудь ей подыщется, я сговорюсь с одним моим приятелем...
Русаков, с трепетным напряжением ждавший, какое чутье обнаружит большевик, переступил на месте и помедлил задавать новый вопрос. Его тронула прозорливая отзывчивость Стебуна, повернувшего человеческое лицо к озлобленной женщине; с чуть закружившейся от тихого волнения головой он на мгновение надорванно отвернулся. По сердцу прошелся скребок горьких мыслей о самом себе. Остро вспомнился фронт.
Сдерживая голос и подчеркивая свою непричастность к тому, что решил Стебун, он спросил с осторожным возражением:
— Почему вы передумали? Выселить ее не так уж трудно.
— Дело не в выселении...
Стебун оглядел Русакова, остановившись на секунду, потом продолжал:
— Она теперь в таком положении, что от других зависит, озвереет она окончательно и станет на всех бросаться или сделается способной для общего дела ворочать горами... Огонь высекают из камня.
— Пускай бросается. Кому какое дело, что она будет беситься?
— Товарищ Русаков, —окидывая взглядом собеседника и будто проверяя себя, спросил Стебун, — вы беспартийный?
— Да.
