— Это-то и плохо. В таком случае и дела будто ни до кого нет. Вы просмотрели много... Революция так перекрутила жизнь, что «никак» ни к одному человеку относиться нельзя стало. Теперь не то, что в старое время, когда люди жили вмолчанку и на-особицу. Война заставила надеть друг против друга намордники. Революция заставила разделиться на врагов и друзей. И если захотите увидеть, то увидите: можно жить теперь, только не убегая от людей, а клубясь вместе с ними. Если к кому-нибудь не имеете сегодня дела, то завтра будете иметь сто дел. Равняйтесь на это и соответственно ведите себя. Не фыркайте, как жеманная барышня, на случайных встречных, а старайтесь раскусить их, и если человек ни то, ни се, ни друг, ни враг, то из полудруга сделайте его или другом или врагом. Ангела, если он ваш враг, уничтожьте. С самим волком, если он может быть вашим другом, вступите в союз. Вместе грызитесь за жизнь. Огонь высекают из камня...
Стебун посмотрел куда-то вбок. Кончил:
— Эта особа чуть не кусается сейчас, но она еще поработает с нами...
Встал снова, чтобы уйти, и подал руку.
— Скажите, — окончательно заинтересовался Русаков. — Ведь все равно с партией работают теперь все. Вот, скажем, я, непартийный, может быть, в душе только и жду гибели большевиков, но делаю же то, что мне скажут... Будет работать и Резцова за кусок хлеба, а вы до последнего дыхания и самой скрытой мысли нутро хотите и у нее и у всех обязательно перевернуть на свой лад, чтобы не только делали, но думали повашему. Не все равно разве, как в душе считают вас, допустим, спецы хотя бы или — карьеристов теперь много есть — шкурники?.. Работают, не поднимают голоса — и достаточно...
Стебун с усмешкой повел взглядом на собеседника и, держась за ручку дверей, остановился на мгновение.
— Скажите, товарищ Русаков, вы музыку иногда слушаете?
— Ну, как же! — согласился Русаков.
— Вот тут тоже «музыка»! Каждый солист-скрипач в оркестре делает два дела: вопервых — водит конским волосом по бараньей кишке, вовторых — разыгрывает музыкальную вещь. Получается толк. Хорошо... А что если каждый музыкант будет только водить смычком по струнам, не думая о большем?
Стебун оставил ручку дверей и, возвратившись, присел.
Русаков даже отступил назад, — до того неожиданен был оборот разговора.
— Какофония хорошая получится!
— Ну вот... Те, которые работают вместе с советской властью, не веря в ее цели и отмахиваясь от коммунизма, — не играют... Они водят конским волосом по бараньей кишке...
У Русакова замер пульс на мгновение от жгучей ясности безоговорочного стебуновского ответа. Непримиримая формула острым клином вгрузла в душу. Колыхнулось чувство зависти к тому, что он, Русаков, не может относиться ко всему с такой зубастой прямолинейностью.
Благодарно потянувшись за рукой человека, разбередившего его затаенные думы, он вдруг задержал Стебуна.
— Знаете, товарищ Стебун, если бы вы положились на меня, комнату я добуду самое большее дня через три. Иначе меня будет совесть мучить, что из-за чужого человека вам придется еще куда-нибудь обращаться...
— А у вас что же, что-нибудь тут освобождается?
— Тут нет... Но я работаю в жилотделе и все жилплощади домов в районе знаю. Завтра же этим займусь.
— Я обожду, — сказал Стебун.
— Хорошо, хорошо... Я буду рад, что именно я вас устрою.
— Тогда я зайду... Когда вы рассчитываете выкроить мне?
— После завтра.
— Хорошо. До свидания.
Стебун ушел, а Русаков остановился, машинально водя себя по щеке пальцами правой руки и глядя на дверь. Его лицо, давно уже так не прояснявшееся, на минуту посветлело. Но червяк глубокого и застарелого беспокойства тронул что-то больное на дне души, и комендант даже оглянулся, будто убеждаясь, что никто не видел проблеска честности в его глазах. Сжав сухо губы, он вышел из комнаты.
На следующий день Русаков с утра метался между райжилотделом и уплотняемыми домами. Перед обедом решил, не показываясь другим жильцам, проведать Калашникова.
Николай хозяйствовал в нижнем коридоре, дежуря возле своей квартиры. Метнулся в глубину ниши под лестницей, где приткнулся окликнувший его Русаков.
— Переехали! — оповестил он таинственно об ожидавшихся гостях. — Уже были в городе.
— А сейчас здесь?
— Здесь... Такая пара! Она только показалась — так жильцы, кому и не нужно, с коридора не уходят. Красавица — во всей Москве другой не сыщешь!
— Ну, ладно... Пусть хозяйствуют. Сказали вы им, что комнаты даются временно?
— Да, они говорят, что им и самим только неделю надо пробыть здесь.
И Русаков и Николай вдруг подняли головы. Сверху спускались постояльцы комендантской квартиры. Русаков подался дальше, в глубь ниши.
— Они! — шепнул Николай.
Русаков с жгучим любопытством воззрился на шедших к выходу приезжих.
Гости сошли с лестницы, направляясь к двери, и повернулись приэтом к окну.
Русаков вдруг сделал шаг вперед, но лишь качнулся и, опять отступив, сразмаха прихлопнулся спиной внезапно к стене, чувствуя, как бурно у него заколотилось сердце.
