«Нет, не давай воли своей горячности и не показывайся никаким, самым дорогим хотя бы для тебя глазам, Луговой! Ты не его высокоблагородие, врангелевский подпоручик... Ты большевистский комендант Русаков. Ты и в мыслях — не интеллигент, некогда студент Технологического института, а панибратский, разухабистый, с жиганскими ухватками бывший красный пехотинец-фронтовик. Может быть, даже махновец. Значит шапку набок, галифе пузырями — и баста! А что дергаются губы и звенит в голове — так это бабьи нервы! Жалко самого себя... Выпьем холодной воды! »
Русаков выпил воды, но губы дергались и дергались, а в голове звенело.
В соседней комнате было тихо, но Русакову казалось, что вот-вот там заходят, заговорят, и он услышит струнные звуки родного ему голоса.
Он внимательно осмотрел перегородку. Ведь можно не только слушать из этой комнаты, но и увидеть дорогую женщину.
И умиленная тоска надрывно, до жгучих слез, защемила в сердце мятущегося человека. Ненадолго ему будто стало легче.
Только ненадолго...
Ночь. Запятнанный потеками воды и забронированный в бурую штукатурку «Централь» занавесился где шторами, где газетами, выпятил под газокалильный фонарь нищенскую внешность своего фасада с рваным железом труб и карнизов.
Дежурит Николай до двенадцати часов, когда можно запереть подъезд. Шумит в квартире Файна что-то не поделившая детвора. Вышла гулять парочка из одной квартиры. Пройдет то один, то другой в уборную.
В комендантской квартире не спят тоже. Льола возвратилась из города со знакомой. Придоров в городе.
Женщины с полчаса разговаривают, и подруга уходит. На несколько минут стихает, а затем Русаков слышит, что женщина переставляет что-то на столике.
Русаков повернулся на койке и, приподняв голову к выломленной под листом обоев драночке, сквозь щель нашел горячечным взглядом молодую женщину.
Льола задумчиво остановилась возле постели, оглянулась на окно и потолок, встряхнула головой и начала стелить постель.
Постлав, посмотрела на часы.
Опустилась на стул, обняв колени руками, и снова задумалась, терпеливо чего-то ожидая.
Русаков сдержал дыхание в готовой разорваться со стоном груди.
Его жена была так трогательно одинока в эту минуту, ей он был обязан в недавнем прошлом таким счастьем, что казалось величайшим святотатством не рвануться неожиданно к ней. и не унести ее за тысячи верст от этого полупритона.
... Или решиться на это? Или махнуть рукой на все, что бы потом ни сталось и с ним и с ней?
В коридоре застучали. Льола торопливо поднялась и сделала шаг к двери.
До сих пор еще Русаков ничем не выдал того, что в его комнате слышно происходящее у Придоровых. Когда явился мужчина, он решил сделать соседям предупреждение. Звякнул замком, делая вид, что входит в номер, заскрипел дверью, передвинул стул и стукнул книгой. Начал ходить по комнате. Оставалось только взять себя в руки и ждать, пока кончится мука ощущения близости этих людей.
Русаков провел ночь в горячечных думах. Осунулся, еще глубже ушел в себя. Утром пошел добывать для Стебуна комнату. После этого направился в райжилотдел, и здесь его нашел Узунов.
Осоветившийся инженер чувствовал себя не очень спокойно, вникая в дела подозрительного «Централя»; он узнал также, с кем приехал Придоров, и теперь спешил оправдаться перед Русаковым. Пришел в жилотдел, узнал, что комендант «Централя» должен притти сюда, и с утра ждал его.
Увидев, взволнованно потянул Русакова в угол коридора.
— Слушайте, вы видели?.. Знаете уже?
Русаков безмолвно кивнул головой.
— Хоть верьте, хоть не верьте — мне и в голову не приходило, что так получится! — совсем растерялся Узунов, останавливаясь и хватая Русакова за руку.
Русаков молча согнулся и, не находя слов, с тяжелым чувством пристукнул несколько раз носком сапога по половице.
Узунов продолжал растерянно держать его руку.
— Зачем они приехали? — тихо спросил Русаков.
— Она вышла за него. Но, видно, думает о вас и наводила справки о взятых в плен и раненых врангелевцах в Реэвакуационной комиссии и в Красном кресте. У него — свое. В Одессе организуется хлебоэкспорт, и он в качестве какого-то посредника.
— Так... Справка?.. Что же ей сказали там о Луговом?
— Погиб, считают. Нет ни в списках пленных, ни среди убитых.
— Погиб?.. Пусть так и будет.
Русаков собрался с силами, чтобы по кусочкам оторвать от сердца еще один вопрос.
— О ребенке... Льола ничего не говорила?
Узунов потрясенно отвернулся. Решил, однако, не
скрывать и, предупреждающе угрюмо сдвинув брови, придвинулся, чтобы бросить в упор короткие слова:
— С ребенком разделался Придоров. Сдал в детский дом. Льоле только горничная сказала, в какой именно. Конечно, Придоров считает, что с мальчиком все будет кончено.
— А-а...
Он болезненно сжал губы и попросил:
— Узнайте у Льолы адрес дома, Яков Карпович.
— Льола говорила: в Одессе, третий дом Охматмлада.
— Пусть и это так будет... — мог только принять на себя последний удар изничтоженный Русаков. — Эх, жизнь!
