Действительно, в клубе была значительная часть виднейших деятелей революции и партии.
— Пора начинать! — объявил Стебун, оставляя Борисова и Акопа. Через минуту он позвонил.
Публика поспешила занять места. Только в предзальной комнате осталось несколько не кончивших беседу спорщиков.
Борисов, остановившись у порога, увидел двух все время споривших и собиравшихся только теперь в свободной комнате чаевать приятелей. Это были губкомовский домовой Семибабов, если не дневавший и не ночевавший в каком-нибудь из помещений комитета, то, несомненно, проживавший в одном из соприкасающихся с губкомом домов, и заведующий редакцией в Главлите Юсаков.
Борисов вспомнил что-то, обрадовался и подступил к столу.
— Семибабов, вы работаете в Госиздате ведь? Помощником Ревякина? У меня дело...
— А что такое? — заинтересовался Семибабов.
— У меня госиздатский заказ, я вам его отдам. «Манифест»... Я из-за этого и пришел — знал, кого-нибудь обязательно увижу здесь...
Семибабов, кивнув Юсакову, вдруг встрепенулся и бросил чай.
— Давайте, я передам.
И блеснув взглядом на друга, он чуть не прыснул, решившись на авантюрный трюк.
Он работал не в Государственном издательстве, а, соперничая с этим последним, развивал издательский кооператив, входивший все больше в известность. О предполагаемом издании «Манифеста» под редакцией признаннейшего марксоведа Борисова он знал, так как Госиздат рекламировал заранее книгу во всех газетах. И вдруг оказывалось, что рукопись еще только сдается. И попадет ему в руки. Пусть же Госиздат побольше старается, — партийно-издательский кооператив изданием этой книги прогремит на всю партию...
Вместе с Борисовым они в приемной отыскали портфель бурнопламенного ученого. Борисов извлек несколько тетрадок перекроенного поправками печатного текста и пачку листков собственных объяснений к этому тексту.
— Здесь не все! — предупреждал, крутясь возле Семибабова, Борисов. — Еще конец дам, когда будет набрано.
— А куда вам прислать оттиски набора? — интересовался Семибабов, смиренномудро пряча глаза.
— Домой! Только смотрите — скажите там: у нас диктатура пролетариата, «Манифест» кое-какое отношение к этому делу имеет. У нас Маркс и Энгельс заработали своей теорией на хорошую бумагу для книжки. Ха-ха!
Но Семибабов решил спешить. Уж раз этакое сокровище попало ему в руки, то пусть немедленно же все другие издательства загудят от бешенства, а книжка выйдет в кооперативе. Надо было скорей улетучиться с рукописью, сдать ее в типографию, чтобы если не завтра же, то послезавтра оглушить Борисова готовым набором. Тогда пусть именитый идеолог кипятится и мечет громы за то, что он сделал промашку.
Но нужно было не обнаруживать смиренномудрости своего замысла перед буйным в моменты гнева куролесом. Притянув раскусившего его намерения
Юсакова, чтобы посмеивавшийся сквозь здоровенные запорожские усы главлитчик взглянул на тетрадки со следами поразительного труда по исправлению текста «Манифеста», он качнул головой:
— Работка!
— Да, работа! —согласился с почтением Юсаков.
— Это не все, не все! — предупредил возбужденный от признания его трудов Борисов.
Семибабов сунул по карманам материал и немедленно стал прощаться.
— Я пойду теперь. Сегодня же постараюсь передать, куда надо...
— Всего хорошего. А вы, товарищ, — вдруг воззрился Борисов на усатого гайдамака, — курите? Курите? А? Обязательно схватите рак верхней или нижней губы, если не бросите курить. Бросьте курить и идемте — взглянем, что там.
Он указал на зал, косясь на то, как Юсаков гасит папиросу, сбивая огонь окурка об пепельницу.
— Идемте! — поднялся Юсаков.
В зале раздались аплодисменты. Там исчерпывался список ораторов и кончался вечер дискуссии. Стебун из-за председательского стола пересчитывал взглядом публику, разгадывая, каким динамитом чувств заряжен каждый из присутствующих, и старался не видеть Диссмана, который, с наредкость раздражающей независимостью, то и дело пересаживаясь от одного знакомого к другому, переменил несколько раз место.
