— Бернадетт взяла её под опеку, несмотря на то что многие думали, что она отдаст её в приют для сирот, — она отвечает, а я, наверняка зная о вмешательстве Ричарда, понимаю, что бабушка именно так и поступила, если бы не предложенные деньги и квартира. И от этой мысли мне становится так паршиво на душе, что мне приходится проявить необычайную силу воли, дабы не встать и уйти, а дослушать рассказ женщины до самого конца, при этом делая вид, будто её слова не задевают меня за живое. — Я надеялась, что смерть младшей дочери образумит её, но всё лишь усугубилось. Она совсем не занималась своей внучкой. Нина, кажется. Девочка постоянно ходила в лохмотьях, несмотря на то что была возможность покупать новую одежду. Из-за этого другие дети считали бедняжку изгоем. Порой мне даже казалось, что Бернадетт винила в смерти своей дочери внучку. Она вымещала на ней всю свою злость. Я до сих пор помню, как Бернадетт по пьяни отлупила её за то, что та разрисовала какой-то блокнот. Господи, как громко та девочка кричала. Я никогда не забуду этот крик боли и мольбы перестать.
— Если её били, то почему никто не обращался в полицию? — в моём голосе слышится неприкрытая надежда, ибо мне самой помнится, что, если бабушка и била меня, то не так сильно и только за серьёзные проступки. Но надежда, что старушка преувеличивает действительность, рушится, стоит ей лишь отрицательно качнуть головой, из-за чего я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза.
— Девочка всё отрицала, ведь считала это нормальным. К тому же на ней сильно сказалось воспитание семейства Риддл. Многие её недолюбливала, ведь все её жалели и пытались помочь, а она отвечала грубостью. Она была вредной девчонкой, но это не её вина. Она была всего лишь ребёнком, который не знал, что не со всех взрослых стоит брать пример. Особенно с таких, как Бернадетт. Её просто не научили тому, что хорошо, а что плохо.
— Неужели у этой девочки было такое плохое детство?
— Боюсь, что так. Помню, я однажды пыталась наладить с ней контакт. Я угостила её чем-то. И тогда-то я впервые задумалась, что причина её худобы заключается отнюдь не в том, что у неё просто такое строение тела. Не знаю, забывали ли её кормить, или же нарочно морили голодом, но после этого я хоть иногда, но пыталась её подкармливать, — на какое-то время она умолкает, чтобы перевести дыхание. Мне же минута дана для того, чтобы взять себя в руки и проглотить ком в горле, дабы не повторить историю в школе, ведь на сей раз здесь нет Александра, который позаботится обо мне. — После смерти Бернадетт девочку удочерила какая-то семья. Поговаривают, что они просто неприлично богаты, поэтому я надеюсь, что теперь у неё всё хорошо.
— Вот как, — я шепотом протягиваю, ибо, если я скажу хоть одно слово в полный голос, то непременно расплачусь. — Который час? — после недолгого молчания и неоднократных попыток взять себя в руки мой голос всё равно дрожит, но старушка списывает мою реакцию на то, что мне стало жаль семью, чья история меня потрясла до глубины души, а не потому что эта история обо мне. — Уже поздно, мне пора идти. До свидания, — я поспешно с ней прощаюсь и выбегаю из дома на улицу, на которой ничего дальше своего носа разглядеть невозможно из-за темноты.