Пора отпустить. Прошлого не вернуть. Не изменить и не отстроить заново. Все сгорело. Изменилось. Ее чувства- не птица феникс, из пепла не восстанут. Но и не прошли. До конца не сгорели. Так и остались обугленными, хоть и живыми. Причиняли боль. Дурманили разум, жаждой обладать, касаться, чувствовать другое тело под руками, губами. Ощущать кожей. Вдыхать запах. Тоской накатывали, сбивали дыхание. И все с привкусом боли.
Она не любила, но и возненавидеть не смогла.
***
Вода за дверью перестала шуметь и вот-вот Дима должна была выйти из душа. А Игорь так и сидел, неподвижной статуей. Сгорбившийся. Болью пронизан каждый вдох.
И папка с фотографиями в руках дрожит.
Теперь многое стало понятным. Мог бы и догадаться. И догадывался, но поверить не мог, отказывался. Малодушно прятался от реальности.
А теперь уже не спрячешься, потому что увидел все своими глазами. И желал бы забыть, да не мог.
Внутри все давило, горело, жгло и клокотало. Кислота по венам, артериям, и казалось, что и тела то нет уже, но было. И руки продолжали дрожать.
Тихо открывается дверь. Босые ступни, крохотные пальчики ног. Поднял взгляд выше. Закутанная в полотенце, бледная, губы искусанные, а в глазах… Теперь- то он мог, наконец, распознать, что пряталось за этими равнодушными холодными глазами.
Горе от потери. Боль от утраты.
Не разбитое сердце женщины. А матери.
Папка выпала из его рук и фотографии рассыпались по полу.
Там была красивая молодая женщина. Темный брючный костюм, светлая рубашка, неизменная кобура, но наплечная, а не на пояснице. Идет рядом с мужчиной. Держит его за руку, а второй прикрывает округлившийся живот. Заметный. Не спрячешь за бесформенной одеждой.
И то, как бережно, тонкой ладошкой прикрыт живот, говорит о многом. Главное, что ребенок желанный, долгожданный, и его уже любят. Мужчина тоже тянется свободной рукой к животу, фотограф успел поймать этот момент.
Если бы Игорь мог, он бы отвернулся от этого снимка. Он бы не смотрел. Не видел бы этот счастливый взгляд Сургута и Димы.
Он бы хотел это все забыть.
Думал, она мстит за разрушенную семью, а оказалось…, что это Мать мстит за смерть своего ребенка.
Дата на фотографии врезалась в его память. За два дня до того, как к нему ворвался Дрозд и попросил людей на пару дней. А потом, когда приехал, пил, не просыхая, неделю. И только и говорил, что не успел. «Я не успел, вот так-то, не успел»
***
Дима застыла и смотрела, не отрываясь. На фото. На момент, вырезанный из жизни. Он не мог передать той духоты, что тогда испытывала. Жаркой и удушающей. Пота, струившегося по спине. Ног, которые отекали с каждым днем все больше, и ходить становилось тяжело. Поясницу ломило, грудь болела.
У нее был поздний токсикоз, и она только-только начала набирать нормальный вес, но ребенок был в порядке.
Она, несмотря на все трудности, была счастлива.
Ее маленький мальчик, ее малыш толкался. Сильно и требовательно, требуя внимания от своих родителей.
Она много читала про беременность, когда и что ребенок начинает чувствовать в утробе матери. Различает касания отца, мамы. Как воспринимает разные звуки. Как реагирует на болевые ощущения. Все читала. И все знала.
Ее сын толкался в тот момент, и она просила Ибрагима его утихомирить, иначе она описается по дороге, от таких танцев на ее мочевом пузыре.
Ибрагим что-то смешное сказал, она улыбалась, и прикоснулся к животу, ожидая, когда сын с ним поздоровается.
Женаты были несколько лет. И детей планировали, но не так быстро. Об аборте речи не шло никогда, но нужно было обезопасить все так, как никогда прежде.
Она не бросала работу, носила при себе оружие и стала немного параноиком.
Ибрагим тоже в какой-то степени, но он мужчина, не мог ощущать той связи с сыном, которая была у нее.
Они были счастливы вместе, и ждали, через месяц, появление сына на свет.
А вышло так, как вышло.
Он сказал «не лезь в мои дела», и снова схватился с торговцами наркотой, которые опять пришли в его регион. Забыл, что больше не один. Что есть слабое место, по которому такие мрази, как они, любят бить.
И она забыла.
А цена за ошибку оказалась неподъемной.
Вот и все.
А когда очнулась, скованная цепями, ее ребенка уже не было. Была боль от швов и мерзкая улыбочка той мрази, который рассказывал, что они сделают с ее сыном, а потом и с ней самой.
Дима убеждала себя, заставляла себя верить в то, что, когда это все закончится, ее будет ждать лучший мир. Где есть ее маленький мальчик. И она сможет к нему прикоснуться. Сжать маленькую ладошку пальцами. Ощутить его тепло. И запах. Сможет его поцеловать, прижать к себе. И попросить прощения за то, что не уберегла. И он ее простит. Хотя бы где-то там, но простит, и она уже никогда не оставит его одного.
История этим не заканчивается.
Вмешался кто-то третий, а Дрозд со своими людьми только добавил путаницы, и ей пришлось за каждой мразью устраивать настоящую охоту.
Но ответа она добилась. Не суть кто и что там сделал или хотел сделать. Важно другое, то, почему она до сих пор дышит.
