— Прогнать? — вскинулся Йосэф, — Что ты несешь, женщина? Зрубавель — он будто ангел, который пришел к праотцу нашему Аврааму с доброй вестью! Хорош бы был Авраам, если бы прогнал тех странников! Ты, похоже, и вправду не понимаешь, что происходит! Мне открылась истина, я обратился к Правде, и я должен обратить к ней Еошуа и тебя! И я не могу тебе ничего обещать — я же сказал, грядет война, и мы. мы — воины в походе, уже сейчас. Послушай, просто делай так, как я говорю: с этого дня в нашем доме больше не будет ни вина, ни мяса, и я запрещаю покупать тебе еду у гоев. Мы больше не будем делать ничего, что повредило бы нашим еврейским душам!..
Йосэф уже спал — беспокойно, ворочаясь и бормоча что-то, а Мирьям все никак не могла заснуть. Она тихонько встала и вышла во двор, под купол звездного неба. Хамсин уже сломался, с моря дул прохладный ветер, он пах водорослями. Лицо Мирьям было мокро от слез. Что-то не так стало между ней и Йосэфом, она чувствовала это. Снаружи все вроде бы оставалось по-прежнему: дом, мастерская мужа, взрослеющий сын с умными глазами. но внутри этой налаженной счастливой жизни уже пробежала трещина. Неужели Всевышний и вправду послал этого ужасного Зрубавеля, чтобы забрать у нее мужа и сына? Но почему, за что, за какой грех? За продукты, купленные не на еврейском рынке, а на агоре? За недостаточное количество молитв и благословлений? За незажженные в Шаббат свечи? Мирьям смотрела в усыпанное зелеными звездами небо, и свет, пришедший с головокружительной высоты, преломлялся в ее слезах, и у нее все расплывалось перед глазами. Я не хочу возвращаться, думала она, я боюсь войны, я не хочу жить одна, будто вдова, я не хочу терять сына и мне все равно, какой закон он изучает — римский или иудейский, главное, чтобы каждый вечер он приходил домой. Господи, за что?!
Но ни ночной ветерок, ни мерцающие звезды, ни сухо шелестящие листья пальмы — ничто не отвечало Мирьям. Всевышний молчал, оставляя женщину наедине с ее бедой.
Папка с романом уже месяца два как была передана Ефиму, состоялось несколько заседаний студии, а мэтр все молчал. Я же, из деликатности, не напоминал ему — текст объемный, нужно время, чтобы прочесть все до конца, да и вообще… По правде говоря, я волновался и сам был не прочь оттянуть момент суровой, но справедливой критики. Все-таки роман этот был моей первой серьезной работой, а Ефим — первым читателем.
Придя на заседание в тот день, я заметил свою папку на столе перед Ефимом. Мэтр был мрачен, явно не в настроении. Обсудив намеченное, выпили и закусили, причем выпили как-то больше обычного. Когда уже поднялись расходиться, Ефим устало сказал:
— Борис, задержитесь, пожалуйста. Поговорим, — и кивнул на папку.
Мы сидели за опустевшим столом, друг напротив друга. Папка моя лежала между нами, будто та самая запретная полоса.
— Вы знаете, Борис, сегодня у меня особенный день… мой личный, так сказать. не праздник, нет. в общем, годовщина моего первого ареста. Многое забылось, очень многое, а вот этот день так и стоит перед глазами. Я ведь потом в Мордовии сидел. Вы ведь из столицы, да? А в Потьме не бывали?
— Нет, как-то не приходилось…
— И хорошо, нечего там делать. Гиблые места, знаете ли. Я вот часто вспоминаю те времена и думаю — за что мы боролись? Против чего — это понятно, а вот — за что? Мы, сионисты, получается, боролись свое право уехать сюда, в свою страну. И вот мы здесь! — Ефим хлопнул ладонями по столу и как-то саркастически огляделся вокруг, — И многие из наших, активистов, неплохо устроены! Депутаты парламента, кое-кто даже министром стал. ну, этих-то вы знаете. Как приехали — сразу общество бывших узников ГУЛАГа организовали, "Заря Сиона" — слышали, конечно. А оттуда
— прямая дорога наверх, в политику. Я Додика однажды спрашиваю — Додик, говорю, ты ведь инженер-строитель, а чем ты занимаешься? Давай, иди работай, отстраивай Эрец-Исраэль, ты же так стремился сюда! Быть свободным народом в своей стране, а? А он мне: я, Фима, не для того у чекистов в лагере горбатился, чтобы еще и здесь на дядю вкалывать. Мы, говорит, свое заслужили, вот так! Но это ладно, это наши внутренние разборки. может, ребята и правы по-своему. Я это все к чему — прочитал я ваш роман, Боря… И вот о чем мне подумалось: если вы, Боря, правы — тогда получается, что все вот это, — Ефим обвел рукой пространство вокруг, — не имеет смысла, понимаете? Никакого. Смысла. Не имеет, — казалось, Ефим даже точки между словами выговорил.
— Ну, на самом деле я не имел в виду, чтобы уж вот так, совсем.