С этого дня жизнь Ясона изменилась. Трактат завладел им целиком. Ясону и раньше приходилось сочинять тексты по разным учебным предметам — выступления по риторике, например, и ему был знаком этот азарт охотника, когда ты пробираешься по тропинкам чужих строк в поисках огонька, который приведет тебя к твоей и только твоей мысли, и уже от нее побегут строчки твоего собственного текста. Но этот трактат был непохож на приготовление урока, пусть даже самого интересного. Ясон будто сидел на теплой каменной скамье театрона и смотрел на бесконечное представление, которое разворачивалось даже не на орхестре, где место актерам и хору, а прямо вокруг него, Ясона: по пыльным улицам рыбацких деревушек, разбросанных вдоль берега Генисаретского озера, во влажной духоте, которая не покидала эту долину в летние месяцы ни днем, ни ночью, бродил человек в сандалиях и бедном плаще, окруженный такими же бедно одетыми спутниками, чье имущество умещалось в заплечном мешке, и не было с ними ни коня, ни даже вислоухого ослика, который помог бы им нести поклажу. Они шли и шли, и рабби разговаривал с каждым, кого встречал по пути: с рыбаками, разбирающими сети; с мытарем, путешествующим по казенной надобности под охраной двух хмурых легионеров, не знающих арамейского и потому не понимающих, что этим оборванцам нужно от господина чиновника; с книжником из местной синагоги, который смотрел на рабби недоверчиво из — под косматых бровей и все выспрашивал, какого колена он будет, да откуда его родители. Все свободное время Ясон проводил в Библиотеке, где знакомые Хранители выделили ему уголок на полке в одной из дальних ниш, пока еще полупустой, и там уже скопился целый скриниум черновых папирусов, полностью исписанных Ясоном с обратной, чистой стороны. Но и на занятиях в Мусейоне, и в мастерской Йосэфа среди запаха стружки и клея, и на вечерних тайных встречах Единства, под суровыми взглядами братьев, Ясон продолжал слышать голос галилейского рабби, его учеников и его собеседников, и старался запомнить услышанное, а если была возможность — то даже и записать: стилусом на вощеной дощечке, чернилами на обрывке папируса, который он всегда носил с собой (но это удавалось только в Мусейоне, конечно — Ясон пробовал было писать дома, за обеденным столом, но писать сидя было чудовищно неудобно, а пюпитра в доме Йосэфа, конечно же, не было). Сюжет появлялся сам по себе — Ясону порой казалось, что это не он, а сам галилейский рабби плетет нить событий: вот он пришел в Кану, а вот переплыл на лодке Генисаретское озеро в ночной шторм, а вот уже идет с учениками в далекий Ерушалаим, где с ним должно произойти что-то важное и в то же время очень нехорошее… А однажды Ясону приснился старый Андреас.
Он пришел к нему ночью и сел на угол кровати, и в руках его были черновики Ясона, и Андреас читал их, и темнота не мешала ему — наверное, в том мире, где он пребывал сейчас, его зрение исправилось.
— Неплохо, неплохо, клянусь самой Клио! — бормотал он, а потом взглянул на Ясона, — Вот что, мой мальчик. Ты придумал интересную историю, но ты должен быть осторожен. Я правильно понял, что твой герой — Царь Иудейский? Или, как вы его называете — Помазанник?
— Да, Наставник Андреас, таковы пророчества нашего народа.
Андреас поднял ладонь:
— Хорошо-хорошо, пророчества — это прекрасно, но. Царь у нас может быть только один — каезар Неро, да продлят боги его дни на этой земле. Мне кажется, он бы не очень обрадовался, если бы у евреев в наши дни появился свой собственный царь. Вот что: напиши-ка, что все это происходило во времена царя Хордуса. Пусть все, о чем ты пишешь, будет делом дней давно минувших, преданьем глубокой старины — так оно надежней. И вот еще что. Ты помнишь трактаты Титуса Ливиуса под общим названием
Еще бы Ясон не помнил этот фундаментальный труд по истории Рима! Прочесть его от начала до конца у Ясона так и не получилось, но, к счастью, этого и не требовалось — на занятиях в Мусейоне проходили лишь отдельные рассказы из разных периодов.
— Я имею в виду самое начало, рождение Ромулуса и Римеса. Их мать была
— Я помню эту легенду, — сказал Ясон, — но Ливиус сам пишет, что Рея Сильвия просто выдумала, что отец ее детей — бог Марс,
— Если сама Мать Всех Римлян придумала такую штуку, что мешает тебе? — захихикал Андреас, потирая ладони, — Пусть твой герой, твой Помазанник, тоже родится от девственницы, иначе какой же он Сын Божий?
— Но это же неправда, так не бывает!