— А что есть правда, мой мальчик? Правда — это то, во что мы верим, только и всего… Никто из греков никогда не видел Зефса, никто из евреев никогда не видел Яава, но и те, и другие приносят им жертвы в своих храмах. Ты ведь хочешь писать не о том, что бывает на самом деле, а о том, что Бог послал в наш мир своего сына, чтобы спасти всех, а не только ревнителей Торы, ведь так?
— Да.
— Ну тогда и пиши так, чтобы людям нравилось читать то, что ты пишешь, чтобы твой рассказ привлекал их внимание! А одним чудом больше, одним меньше — велика ли разница?..
И Андреас растворился в ночной тьме, но вслед за ним Ясону приснился Зрубавель. Он стоял, грозно нависая над Ясоном, и под его плащом топорщился меч.
— Ты мне с самого начала не понравился, — прошипел он сквозь зубы, — Йосэф-Пантера совершил страшную ошибку, отдав тебя гоям на воспитание, и вот, ты вырос Сыном Тьмы. Как ты посмел своими необрезанными устами говорить о Машиахе?
— Я просто. сочинил рассказ. — пробормотал Ясон.
— Ты прикоснулся к Закону, — прорычал Зрубавель, — А каждый, кто имеет такое намерение, бывает поражен Богом и отступает от своих замыслов. Если бы мне было не плевать на тебя — я посоветовал бы тебе отступить сейчас, пока не поздно. Но мне плевать! — и Зрубавель злобно плюнул на пол и растаял в неверном утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели между досками входной двери. Солнце едва взошло, и петух на соседском дворе только-только пробовал голос. Ясон перевернулся на живот и спрятал в ладони лицо, покрытое мелким холодным потом. Несмотря на все страхи, ответил он исчезнувшему призраку, я не могу поступиться замыслом. Не могу.
Вечером того же дня, на собрании Единства, Ясон особенно робел Зрубавеля, будто бы тот действительно знал, что он говорил во сне Ясона. Но Зрубавель был в хорошем настроении и во время трапезы пустился в воспоминания о делах прошлого в Галилее.
— Мы храбро сражались тогда, и во главе наших отрядов стояли Йаков и Шимон, сыновья Юды Галилейского, да будет благословенна его память! Когда мы пришли в Нацерет и выбили оттуда
За столом раздался громкий хохот и одобрительные возгласы, а Зрубавель продолжал:
— На следующее же утро у дома рава Маттафии, знатока Торы и ревнителя Закона, стояла очередь из желающих заключить союз с Господом нашим! Да, это были славные времена.
На лице Ясона отразился ужас, и Зрубавель, заметив это, обратился к нему:
— Что, Еошуа, сын Йосэфа-Пантеры, тебе страшно? Ничего, это нормально: храбр не тот, кому не страшно, ибо бесстрашны лишь безумные. Храбр тот, кто умеет победить свой страх! Твой отец победил, победишь и ты! Но для этого ты должен понимать, для чего мы делаем эту грязную работу.
Зрубавель приблизился к нему, пахнув луком и чесноком:
— Слушай меня, юноша, и запоминай. Мы — народ, избранный Всевышним, и наш долг — служить ему, соблюдая Закон. Много опасностей подстерегает нас в этом мире, но самая страшная — это перестать быть самими собой, перестать быть евреями, стать такими, как те, среди кого мы живем — греками, римлянами, всякими другими-прочими… Может статься, что те, кто избрал лучшую долю и обгречился, останутся живы: обретут достаток, расселятся по большой империи, их дети родят своих детей, те — своих. Но их души будут мертвы, и не будет им удела в будущем мире, Всевышний отвергнет их! Так вот, мы должны спасти их — не жизни, но души! Убивая обгречившегося, необрезанного, ты спасаешь его душу для жизни вечной! А может случиться так, что еще раньше, чем явится Машиах с воинством небесным, придет другая сила, что сильнее нас, и мы все падем, и очаги наши будут разорены, и свитки Торы поруганы и сожжены — может быть! Но если нам суждено умереть — мы умрем евреями. Лучше умереть евреем, чем жить гоем, верно? — и он хлопнул Ясона по спине так, что у того загудело в голове, а сидящие за столом вновь взорвались криками, повторяя слова своего вождя — умереть евреем! Умереть евреем!
И Ясон увидел, что его отец, его всегда такой спокойный и добрый отец, сильный и умный человек, который всегда был для Ясона примером во всем — он тоже кричит, исказив лицо — Умереть евреем! — и в глазах его сияет огонь безумия, как и у Зрубавеля, как и у всех, сидящих за столом.