– Все бы тебе дрыгоножество, – буркнул Остапчук. – Монетку бросим.
На танцплощадку выпало отправляться Ивану Санычу.
– Точно Галина прибьет.
– Ты за себя беспокойся, – посоветовал сержант, лихо пристраивая фуражку так, чтобы прикрывала лысину. – Если циклоп с Веркой дальше биться станут, как будешь крутиться меж двух огней?
– Равномерно поджариваясь, – грустно признал Сергей, – а то в Заполярье завербуюсь. Там мирно, люди хладнокровные. Видно будет.
Поскольку Ольга сидела дома в компании Светки, Колька и Яшка по-быстрому раскланялись и пошли к гладковской обители. Пельменя бросили, и Тося намертво вцепилась в его рукав:
– Раз отпала общественная нагрузка, то у нас по расписанию чтение классики. Второй том «Войны и мира».
Андрюха скрипнул зубами, но ничего не поделаешь: Тося повлекла его в сторону, с жаром выражая какие-то свои восхищения громадой и стройностью произведения великого писателя.
Но почему-то тащила не в сторону общежития, а в лесок. Пельмень не возражал: куда приятнее погулять среди дерев, чем торчать, как слива, кверху задницей за столом, изучая классику.
Они слонялись туда-сюда, сторонясь шумных мест. Было слышно, как в Доме культуры под открытым небом кто-то играет на гармони, распевают песни сомнительного содержания, потом земля задрожала от молодецких плясок, и к свежему вечернему ветерку примешивались ароматы махорки и пота.
– Отойдем подальше, – робко попросила Тоська.
– Можно, – согласился он. И девчонка, услышав наконец его голос, со счастливым видом вздохнула.
Андрюха тосковал, думая про заветную трехлитровку, спрятанную под койкой, в холодке, про любимый паяльник. Он ругал себя последними словами: кой бес его вообще дернул заступиться за нее сто лет назад, потом еще и еще пару раз… Ведь ничегошеньки не имел в виду, просто впрягся, как за Светку или там за Ольгу, а она распустила сопли бахромой. Прицепилась, как репей.
Отошли по сумеркам поглубже в лес, стало совсем свежо. Андрюха, подавив вздох, поднял полу спецовки, Тоська прильнула к его боку, к рубахе невесть какой свежести, ощущая не раздражение, а умиление. И «аромат» этот, сомнительный от других, ей, чистюле, невыносимый, вдыхала с наслаждением. Так замечательно тепло было под этой палаткой из пыльной, промасленной спецовки, что Тося совершенно успокоилась.
Общеизвестно, что при определенных обстоятельствах и хлорка – творог. И Тоське, не избалованной ни жизнью, ни чьим-то вниманием, давно уж казалось, что этот совершенно обычный паренек, молчаливый, а если откровенно, то и грубый, – настоящая вселенная, полная тайн.
Тоське хотелось думать, что молчит он не потому, что лень языком молоть после рабочего дня, а боится проговориться о чем-то важном. Что глаза отводит не потому, что ему смешно и стыдно, что взрослая девчонка, передовик производства, общественница, краснеет, как обыкновенная фря, глупо хихикает и лопочет. Да и прикасаться к ней не решается по деликатности чувств – а не потому, что боится до колик, что она тотчас повиснет на руке и не отдерешь.
Так они, думая в две головы в совершенно разном направлении, просто шлялись до тех пор, пока Андрюха не решил, что на сегодня хватит.
– Пошли домой.
– Пошли, конечно, – с готовностью согласилась она, – как раз успеем почитать…
Андрей возмутился: он что, не наработал сегодня на спокойный вечер? Она издевается?! В общем, к тому времени, когда они почти дошли до людных мест, у них с Тоськой вышел скандал.
– Андрей, я не понимаю твоей позиции, – говорила Латышева, как ей казалось, твердо, но губы дрожали, и по этой причине дребезжал голос. – Мы же договаривались, что будем образовываться, читать хорошие книги. Неужели тебя устраивает такое твое нынешнее состояние?
Как же Пельменя коробило это «мы»! И враки тоже – он совершенно точно помнил, что ни на что подобное не соглашался.
– Какое такое мое состояние? Что не так с моим состоянием? Есть претензии – адресуйся в контроль! А там тебе русским языком скажут: Рубцов норму вырабатывает на сто двадцать – сто пятьдесят, не имеет ни претензий, ни выговоров… сама сколько раз меня хвалила?
– План – это само собой, я не спорю. Ты добросовестный, честный работник. Но ты посмотри на себя!
– Что опять не так-то?!
– Надо же культурный уровень повышать! Спецовка мятая, рубаха серая, в дырках, штаны в пятнах!
С этим Пельмень не спорил, после неудач на личном фронте заботу о туалете он полагал бабьим занятием. Он возмутился по принципиальному вопросу:
– Раз к костюмчикам привыкла – так и отправляйся к тем, кто в костюмчиках!
– Ах как по-взрослому! Чуть замечание не по тебе – так и гнать от себя!
Пельмень сильнее, чем надо, оттолкнул ее:
– Да кто тебя вообще звал! Привяла как банный лист!
Но товарищ Латышева уже взяла себя в руки, констатировала, точно на собрании:
– И вот опять. Необходимо бороться с неряшливостью, уважать свою личность, быть опрятным, собранным!
– На рабочем месте у меня чистота!
