– Вот. – Он, точно от сердца святое отрывая, показал фотографию приятелю.
Пельмень из чистой вежливости глянул – что он, Светку не видел? Да там-то все осталось, как было: светлые косы, глаза – тарелки, нос вздернутый, вечно улыбающийся рот. Обычная Светка, как тысячи других Светок. Но, наверное, если смотреть на нее, как Яшка, то каждая черточка превращается во что-то чрезвычайно красивое.
Тут Пельмень зачем-то признался:
– Я с Тоськой поругался.
– Из-за чего?
– Дура потому что.
– Это ты совершенно напрасно, – заявил Анчутка со знанием дела, разливая, – она девица большой и редкой порядочности.
– Проверял, что ли?
– И проверять не надо, и так вижу. Такую надо очень беречь, таких теперь мало, а скоро вообще не будет – всех расхватают.
Выпили еще по одной. Пельмень, уложив под язык сыр, рассасывал его, как драгоценное лекарство, слушал умиленную болтовню Яшки, но только теперь почему-то ощущал нарастающее беспокойство.
Не то что он жалел о ссоре с Тоськой или завидовал приятелю. Просто он вдруг осознал, что бросил девчонку посреди темного леса… ну хорошо, парка. Который пусть вытоптан до последнего предела и просвечивает весь, как прозрачный, но все-таки это все деревья, темень и одиночество.
«Там танцы рядом, – увещевал он сам себя, – народу уйма».
Эта мысль совершенно не успокоила, напротив, свистнув, позвала к себе куда более мерзких товарок. И вот уже Андрюхе рисовались картины различной степени пакости, одна другой страшнее. Там же придурок на придурке, там пьяницы сплошные, там пьют по-черному и стягиваются не только фабричные, но и пришлый люд – а он взял и бросил девчонку, одну-одинешеньку, посреди разгула.
А Яшка, который все это время поглощал уже пенное и воблу, заодно вел разговоры на тему важности парного, рука об руку, шествия по жизни, любви и полного понимания. Он удивлялся и радовался, видя, что Пельмень не хмыкает и не вставляет глупые замечания, а вроде бы прислушивается к его словам, не перебивает. И совершенно очевидно уже раскаивается в своем неразумном поведении.
– Тоська же, – умильно провозгласил Анчутка, – девчонка чистейшей души. Иной раз перебарщивает с общественной жизнью, но это только потому, что добрая. Светка тоже постоянно обо всех хлопочет и Ольга – но это дело чистое, достойное, женское. Это ж куда лучше, чем как другие – дым из-под юбки.
Андрюха решительно, пусть и покачнувшись, встал:
– Я щаз. Ты посиди.
– Куда собрался на ночь глядя?
– Я это… ну, до Тоськи.
Яшка замотал головой:
– Ты что, ни-ни! Комендантша там такое устроит! Надо по-умному. Пошли, покажу один вариантик.
Яшкиным «вариантиком» оказалась пожарная лестница, присобаченная к стене девчачьего крыла общаги. Подведя друга к ней, Анчутка осмотрел его критически, пробормотал:
– Сойдет, но все-таки, – и, осмотревшись, быстро сорвал несколько цветков, – вот так совсем хорошо.
– И как я их потащу? – поинтересовался Пельмень. – В зубах?
– Как хочешь. Давай, давай, – торопил Яшка, – пока народ не набежал. Я внизу на стреме, случись что – свистну.
Пельмень понял, что отступать некуда. Зажав букетик в зубах, взялся за первую перекладину, холодную, блестящую, многими руками-ногами отполированную.
«Ничего, – уговаривал он себя, – никто и не заметит, ага. Темно, никого в комнатах быть не должно, кто на танцах, кто в клубе. Вон и ее окна не горят. Может, ее и нет? Но где же ей быть? Может, спит уже. Что ж сказать-то ей? И ведь наверняка вообразит невесть что. Анчутка, подлец, со своими проповедями! Она же не просто простит, она решит, что раз и навсегда любовь – как же, в окно с цветами прилез…»
Не свалить ли, пока не поздно? Пельмень глянул вниз – там маячил Анчутка, делая вид, что любуется звездами. «Стыдно. Решит, что я струсил… ну в самом деле, ну вас к дьяволу, я ж от нее век не отлеплюсь! Я просто… ну просто гляну в окно, увижу, что она там, в кровати, спит, цветочки глупые кину – и ходу. Мне ж просто проверить, для успокоения, что дома, дошла, в безопасности».
Ободрившись, Андрюха в считаные секунды покрыл оставшееся расстояние до заветного окна, подтянулся, влез.
…На Анчутку, который в умилении и восторгах мечтал себе о своем, как чан ледяной воды, обрушились сверху звериный рев, страшный мат, вопли. Он прянул было в сторону, но тотчас опомнился, моментально и привычно взлетел вверх по лестнице, ввалился в окно, в которое только-только влез Пельмень.
Его там не было. На кровати заходилась хриплым воем Милка Самохина, кутая в простыню телеса. Валялись на полу какие-то тряпки, чулки, раздавленные цветы, дверь была открыта настежь, Анчутка выскочил в коридор, но услышал лишь, как далеко в конце его грохочут каблуки.
Он вернулся. Милка, откашливаясь, рыдала в подушку, колотя по кровати кулаками. Яшка, опустившись на коленки, потрепал ее по голому плечу:
– Цела?
