– Как не позволить. – Санычу было противно и неинтересно, вышел он с удовольствием. Было слышно, как он, грохоча сапогами, уходит к лестнице.
– Здравствуй, Мила. – Катерина взяла табурет, села напротив.
Самохина подняла глаза, заплаканные, красные, но красивые, в густых темных ресницах, и тотчас отвернулась. Без своей обычной штукатурки на лице она себя ощущала хуже, чем голая.
– Вы кто?
– Я Екатерина Сергеевна, следователь.
– Здешний? Я вас не знаю.
– Нет, я не отсюда. Я с Петровки.
– Хорошо.
Она замолчала, с видом тихой идиотки тараща глаза, пальцем водила по борозде на шее. Катерина понятия не имела, как начать разговор, и брякнула первое, что на ум пришло:
– Тут эти хотят тебя к врачам отвезти.
Мила тотчас отозвалась:
– Не поеду.
– А они небось еще говорят: там ничего с тобой не сделают, просто врач тебя осмотрит, полазает палочками?
– Да.
– Чего б они понимали – ничего не сделают, – продолжила Катерина, – как будто так просто торчать на этой кушетке.
– Да.
– Или вот одежду отдать, постельное белье. А как отдать? Как будто вернут потом, да?
– Да.
– Красивый халатик. Немецкий?
– Французский.
– Или вот белье. – Введенская, покосившись на койку Милы, сглотнула. Грязновато тут. Уж не перебывало ли на нем полгорода? Какой эксперт возьмется определить…
– А я тебе, Мила, по секрету скажу: нет никакой нужды ни в докторах, ни чтобы вещи отдавать. Они просто не знают, что можно и без этого.
Милка подняла голову, спросила с надеждой:
– Можно?
– Можно, можно! Я устрою, только уговор. Честно скажи: они это или нет?
– Не они, – угрюмо признала девица.
– А кто?
Та молчала. Введенская, хотя и понимала, что ни в коем случае нельзя сбавлять темпа, никак не могла сообразить, о чем говорить. В голове возникла идея – ужасная и глупая. Но, похоже, единственно верная – в любом случае объясняющая все. Катерина, подавшись вперед, положила свою тощую ладошку на Милину ладонь – крупную, короткопалую, красноватую – и произнесла так задушевно, как только могла:
– Мила, только между нами. На них показала, чтобы его не выдавать?
– Д-да…
– Ты сама его привела?
Кивок.
– И у вас с ним ничего не получилось?
«Силы небесные. Снова кивнула. Покраснела. Глаза отводит! Ну же…»
– А ты… ну он то есть. Такой замечательный?
«Батюшки. Невероятно. Непостижимо».
И все-таки факт: Мила сначала кивнула, хотя потом, спохватившись, зажала уши, запричитала:
– Зачем вам? Чего вяжетесь? Оставьте уж… я устала, устала, ясно вам?
– Что ты, что ты. – Катерина, преодолев понятную брезгливость, притянула ее к себе, обняла – и снова сработало. Мила разрыдалась.
Введенская решилась: «Да, подло. Да, гадко. Но другого выхода нет. Пойду по тому пути, что под ногами». Ощущая себя рыбаком, вываживающим рыбу, которой хитроумность заменяла мозги, между уговорами и утешениями она задушевно произнесла:
– Полно, Милочка, полно. Пойдем сейчас в душевую, ты отмоешься как следует, и сразу станет легче, и ни к каким врачам тебя не потащат – следов-то нет. А я тебе кровать перестелю. Ляжешь и отдохнешь, а там и видно будет.
«Ну же! Только не включай мозги, если они у тебя остались!»
И Мила не подвела, насморочным голосом, с сомнением протянула:
– Как же – душ. Там народу полно.
– Всех лично разгоню, – пообещала Катерина и потянула ее за руку. – Пойдем.
Своей мякиной в голове она все-таки пошевелила. Так, символически, минуту-полторы, но Сергеевне казалось, что целый век. Но прозвучало сказочное:
– Лады.
…Яковлев глянул на часы: сорок три минуты прошло – никого.
Рубцов молчит. Приятель его, Канунников, осипшим уже голосом продолжает свои байки по сотому кругу: нет, и в мыслях не было. Да, лезли в окно, но нет, не к Самохиной, а к девчонке Латышевой. Да, хотел помириться. И нет, у него, Канунникова, в мыслях ничегошеньки не было. И да, Милка рожу оцарапала, но не по этой причине, а потому что дура…
Тут наконец возникла на пороге мудреная Введенская с узлом в руках, приказала:
– Выводите. – И посторонилась, пропуская Пельменя и Анчутку. Первому на все было наплевать, второй глянул с укоризной, но ничего не сказал.
Увели. На улице где-то пряталась Тося, были слышны всхлипы, и что-то успокаивающе объяснял Акимов.
Яковлев все-таки спросил:
– Что за чехарда тут происходит?
Введенская утомленно отмахнулась, протянула узел:
– Поезжайте. Здесь все – халат, постельное. Шансов мало, но все это Волину в кабинет передайте.
Уехал автобус.
– Как же это вы, Катерина Сергеевна, не разобрались? – мягко спросил Остапчук. – Я ведь на танцах дежурил, видел, как эта Самохина кого-то с собой тащила.
– Понимаю, – машинально подтвердила Введенская.
– Рубцов на такое дело не пойдет, а Канунникову ни к чему. Они не могут…
– А я смотрю, что у нас в районе и закон и порядок заменяет предположение о том, кто что может, кто что не может, – зло отрезала она.
– Это называется людей знать, – вздохнул Остапчук. – Знай я, что ты такая… Я не затем к тебе посылал, как васильки дурацкие увидел… а!
Сержант, не окончив фразы, махнул рукой и ушел.
Некоторое время Катерина и Акимов проследовали в молчании, потом, когда уже пора было расходиться, он, откашлявшись, все-таки предложил:
