Я слишком вымотан, чтобы хотя бы испугаться, когда открывается дверь и свет с улицы прорывается сквозь тень. Наступает миг, когда не движется никто: ни я, ни гурах, ни незваный гость. А потом меня оглушает свирепый рык, и тяжесть гурах исчезает. Ее клыки отрываются от моего горла почти так же болезненно, как пронзали его. С громким криком я поднимаю руки к шее: по ним течет кровь, окрашивая ладони в алый цвет.
Надо мной зажигается свет – трепещущее пламя свечи – и за ним видно лицо Анейрина.
— О Боже, — я в отчаянии закрываю глаза. — Просто убей меня, и покончим с этим.
— Будь осторожнее в желаниях, mo charaid. — У Анейрина сдавленный голос. В нем слышны какие-то странные нотки. Его руки скользят по моему лицу, а у меня нет сил оттолкнуть его, я терплю его прикосновения, не выказывая возражений. — Кайнан, послушай меня. Открой глаза.
Я, словно вредный ребенок, хочу поупрямиться, но его голос странно убедителен. С силой разомкнув веки, я смотрю на него: любимое лицо напряжено от избытка чувств.
— Уходи, — шепчу я. — Пожалуйста, просто уйди.
— Нет. — Он садится и укладывает мою голову себе на колени. — Кайнан, ты должен выслушать меня очень внимательно. Ты умираешь.
Я слабо усмехнулся.
— Думаешь, я этого не понимаю?
— Я могу тебя спасти. — Я смеюсь снова. Его руки сжимаются. — Я могу, но ты должен довериться мне, еще всего один раз. Кайнан, ты слышал о вампирах?
— Монстры-кровососы, — шепчу я, слишком потрясенный, чтобы изображать незаинтересованность. — Как гурах.
— Да. Полагаю, твоя гурах — вампир. — Он останавливается и делает глубокий вдох, и я боюсь его следующих слов. — Как и я.
Где-то в глубине души я знал, что так будет, но всё равно не был готов к такому потрясению. Я кричу и отталкиваюсь от него, но я слишком слаб, чтобы уйти далеко. Анейрин тут же оказывается рядом и пытается меня унять. Я снова отшатываюсь.
— Не трогай меня.
Он с явственной неохотой убирает руки. Меня трясет, причем далеко не от потери крови. Он смотрит на меня с таким видом, словно у него разрывается сердце. Словно ему не всё равно. Мне хочется вопить, рвать и метать, но я просто гляжу на него и дрожу.
— Ты чудовище, — обвиняюще произношу я.
Секунду он молчит, а потом откликается:
— Да.
Я притягиваю колени к груди и обвиваю ноги руками, но дрожь не прекращается. У меня такое ощущение, что я скоро развалюсь на кусочки.
— Я могу спасти тебя, Кайнан.
— Как? — спрашиваю я. — Сделав меня таким же, как ты?
— Да.
— Нет. Никогда.
— Ты умираешь.
— Так дай мне умереть!
Он выглядит печальным, и я ненавижу его за это. Мне хочется, чтобы он оставил меня в покое, но я не могу заставить его уйти. Я прячу лицо в коленях и старательно игнорирую его.
— Черт подери, Кайнан. Я не позволю тебе убить себя. — Он касается моих рук. Я слабо отталкиваю его, но он только крепче прижимает меня к себе. — Ты не хочешь обращаться, и я принимаю твой выбор, но я не позволю тебе сдаться. Может ты и умираешь, но ты еще не мертв.
Он осторожно укладывает меня на спину. Я закрываю глаза в попытке сдержать слезы. Какая-то часть меня ждет, что он склонится над моей шеей и закончит то, что начала гурах, но он не делает этого. Он отрывает длинную полосу ткани от своей сорочки и прижимает ее к рваной ране на моем горле. Боль так сильна, что я вскрикиваю. Он смотрит на меня извиняющимся взглядом, но не ослабляет давления.
Ткань алеет от моей крови. Анейрин снова и снова отрывает клочки и прижимает их к моему горлу. Он продолжает это делать, пока повязки не становятся чистыми. Наконец он откидывается, изнуренно вздыхая.
— Кровотечение прекратилось, — тихо говорит он. — Но ты потерял так много... Я должен остаться, присмотреть за тобой.
Мы могли бы поспорить, я мог сказать ему, что из-за его присутствия холодность между нами только сложнее выносить. Я мог бы попросить его уйти и даже убедить его это сделать. Но у меня уже не осталось сил. Я закрываю глаза и позволяю равнодушному оцепенению охватить меня.
Анейрин хорошо заботится обо мне; я стольким ему обязан. Я выздоравливаю и вновь обретаю силы, хоть и гораздо медленнее, чем мне бы того хотелось. Я отчаянно желаю избавиться от него, но те несколько случаев, когда я пытаюсь справиться самостоятельно, лишь подтверждают, что мне всё еще нужна его помощь. Я терплю его заботу и стараюсь занять себя так, чтобы не думать о его ужасающем признании.
Как бы там ни было, бесконечный постельный режим в ожидании выздоровления вгоняет в жуткую тоску, и хотя из-за страха, сдавливающего горло, я едва могу говорить с ним, в конечном счёте, любопытство берет верх. Он занимает себя делами: приготовив повязки и целебные мази, наводит порядок в моем небольшом хаосе. Какое-то время я молча наблюдаю за ним, а затем неожиданно спрашиваю:
— Зачем ты пришел?
Он останавливается и поднимает на меня испуганный взгляд, словно забыл, что я нахожусь в одной комнате с ним. Или, возможно, он забыл, что я могу разговаривать с ним не только односложными предложениями. Я знаю, что сам виноват в этом, но не уверен, что чувствую эту вину.
— Прости?
