— В тот день, когда на меня напала гурах. Зачем ты пришел ко мне?
— Ох. — Он отворачивается и продолжает уборку. — Я искал ее. Я думал, что если найду ее первым...
Между нами так много невысказанных слов. Когда в комнате воцаряется тишина, они поднимаются незримой стеной, и я почти задыхаюсь от того, что хочу сказать, но, знаю, говорить не должен. Я смотрю на него, стоящего в дальнем конце комнаты, и страстно желаю, чтобы многое между нами было иначе.
— Кайнан...
Я поднимаю голову и встречаюсь с его безмерно печальным взглядом.
— Я прошу прощения за всю боль, какую только мог причинить тебе.
Я закрываю глаза и отворачиваюсь.
— Этого недостаточно.
Даже не видя его, я чувствую, как он шагает, сокращая расстояние между нами.
— Ты говорил, что любишь меня.
— Я любил ложь.
— Нет, Кайнан. — Его голос всё так же ласков. Это задевает меня за живое. Мне хочется, чтобы он кричал, возмущался, неистовствовал, чтобы показал, что это волнует его не меньше, чем меня. — Я никогда не лгал тебе.
— Ты не говорил мне правды. В чем разница?
Хмыкнув, он походит к моей постели.
— А что я, по-твоему, должен был делать? — Он берет меня за руку. Кожа прижимается к коже, а пропасть между нами становится шире, чем когда бы то ни было. — Вежливо спросить тебя, согласен ли ты быть спасенным вампиром, или же предпочтешь остаться с милейшим головорезом, который собирался распороть тебе живот? Или, наверное, нам стоило бы обсудить это после, когда ты истекал кровью посредине улицы? Это было бы идеальным моментом, не находишь?
Я сжимаю губы и отказываюсь отвечать на его провокацию.
— Месяцы, Най. Мы несколько месяцев были вместе. Возможность рассказать мне была.
— Да. — Он пододвигает табурет и садится на него, окидывая меня мрачным взглядом. — И я бы рассказал, если бы не твои кошмары.
Я не могу сдержаться и поднимаю на него пытливый взгляд.
— Ты был так напуган. И я знал, что стоит мне сказать, ты будешь бояться и меня. Я бы этого не выдержал.
Ощущая, как из меня рвутся жгучие слезы, я закрываю глаза. Я не хочу плакать из-за него. Уж лучше его ненавидеть.
— Ты монстр, — обвиняю его я, но выходит куда мягче, чем мне бы хотелось.
Его пальцы на моей руке сжимаются.
— У меня не было выбора, mo charaid. Ты позволишь мне рассказать?
Я не хочу этого слышать, но всё равно киваю. Когда у него такой сломленный и печальный голос, я почти забываю, кто он на самом деле. Я вижу в нем того человека, которым считал его раньше, и этот человек... Я не могу сказать «нет» тому, что может облегчить его горе.
Он рассказывает мне, хотя это причиняет боль нам обоим. Рассказывает о сыновьях, которых родила ему Кайлин, и о человеке, который ворвался в их дом; о том, как его жена пыталась защитить их детей, и как он потом пытался защитить ее; о том, как ее изнасиловали, и этот человек – вампир – грозился надругаться на ней снова, если Анейрин не выпьет кровь, которая превратит его в монстра.
Он рассказывает мне, как умерла Кайлин – он сам убил ее, ослепленный жаждой новообращенного, которая не позволила распознать в жертве его собственную жену.
В конце мы оба плачем, хотя я вжимаюсь лицом в подушку, чтобы не показать своих слез. Я не могу ненавидеть его. Я безнадежно хочу, но не могу, и осознаю, что никогда и не чувствовал ненависти. Обиду, злость, страх – да, но не ненависть.
— Гурах, — произносит он. Я напрягаюсь. — Она вернется.
— Я уеду. — Я поворачиваю голову так, чтобы лечь на подушку щекой и видеть его. — Уеду куда-нибудь, как и собирался.
— Она добралась сюда, а значит, последует за тобой и дальше.
— И что я должен делать, по-твоему, Най? — На сей раз в вопросе звучит не требование, а мольба.
Он снова берет меня за руку и ласково сжимает.
— Ты меня выслушаешь. Она такая же, как я. Я знаю ее слабые места.
— И каковы они?
— Полагаю, дневной свет.
Я подскакиваю на месте.
— Но ты всегда уходил днем.
— Да. Всегда. — Его губы изгибаются в легком изумлении. — Думаешь, попроси я тебя оставить ставни закрытыми, ты бы согласился без всяких объяснений? Я думал, что нам обоим будет проще, если я буду уходить в другое место. Туда, где меня ничто не потревожит.
Безрадостное чувство сжимает мою грудь от очередного обмана. Я обвожу пальцами узоры на покрывале, стараясь убедить себя, что это неважно.
— Значит, дневной свет. Что еще?
— Золото. Оно обжигает нас.
— Ох, — выдыхаю я, забывая о своей боли. — Цепочка. — И тут же с ужасом вспоминаю: — Боже, твоя спина.
— Да. — Его улыбка вымучена и печальна. — Это золото оставило на мне шрамы.
Я переполнен желанием провести пальцами по его спине и успокоить его боль. Я знаю, что она не нова, но я вижу по его глазам, что она не ушла, несмотря на его слова. Сострадание уговаривает меня остаться, а страх гонит прочь. Противоречивые чувства борются во мне, отчего меня морозит и трясет.
Анейрин забирается на постель и опускается на колени рядом со мной. Он берет обе мои руки, внимательно осматривая меня.
— Мне не хотелось обманывать тебя, — шепчет он. — Кайнан, ты просишь меня когда-нибудь?
Я отвожу взгляд.
— Я не знаю, — сдавленным голосом откликаюсь я.
