Элисса не успела даже пошевелиться, ладонь Аны уже сомкнулась на её горле, прижимая к стене. До боли, ровно настолько, чтобы лишить её привычного дыхания, чтобы заставить сердце забиться чаще, а в глазах, привыкших смеяться, мелькнуло то, что так долго спало за маской самоуверенности, — страх.
— Повтори, — Ана говорила тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем во всех криках стаи.
Волчица сглотнула, её глаза забегали, и впервые за долгое время ей пришлось осознать, что перед ней не жертва, а охотник.
Вокруг собралась толпа. Кто-то замер, не смея дышать громко, кто-то шептался, передавая друг другу горячие, как искры, слухи.
— Ты думала, что я заяц, — Ана склонила голову чуть вбок, наблюдая за ней, как хищник за зажатой между лапами добычей. — Но я пантера. Очень злая пантера.
Она сделала паузу, позволяя словам осесть в воздухе, тяжёлыми, неоспоримыми.
— И если ещё хоть раз увижу твою ухмылку в мою сторону, ты узнаешь, как охотятся дикие кошки.
Потом отпустила волчицу, словно позволив ей жить ещё немного. Элисса шумно вдохнула, схватилась за горло и, прижавшись к стене, почти сползла вдоль неё, стремясь стать незаметной, крошечной, хотя бы на этот миг.
А вокруг, как по команде, вспыхнул гул голосов. Шёпот распространился по коридору, цепляясь за уши тех, кто ещё вчера смеялся над «зайкой».
Теперь всё изменилось. Теперь Ана была пантерой. И с ней больше никто не хотел шутить.
***
Утро встретило её не светом, а напряжённой тишиной холла. Сегодня здесь словно замёрз воздух, и каждый взгляд стал колючим, как иней на стекле. Ана вышла из корпуса уверенным шагом, с прямой спиной и тем спокойствием, которое рождается лишь тогда, когда перестаёшь бояться последствий.
Элисса стояла у стены, будто случайно задержавшись, но взгляд её был опущен, плечи ссутулились, а острота прежних насмешек растаяла, словно их и не было. Она, та самая волчица, что вчера разрывала словами, как когтями, сегодня казалась меньше ростом, меньше голосом, меньше собой.
Ана подошла, не замедляя шага, её каблуки тихо постукивали по полу, словно отсчитывая секунды до того, как всё станет окончательно ясно. Она не сказала ни приветствия, ни угрозы — только бросила взгляд, холодный, отстранённый, будто смотрела не на высшую волчицу, а на пустое место.
Потом, на ходу, почти небрежно, она сняла с плеча свою сумку и, как кидают ненужную ношу, протянула её Элиссе, даже не остановившись:
— Донесёшь до аудитории.
Голос её был ровным, спокойным, как констатация факта, не допускающая споров.
Элисса стиснула зубы. В её глазах мелькнула злая, горькая искра унижения. Она судорожно сжала ремень сумки, будто он обжёг ей пальцы, и едва заметно дрогнула. Но взяла. Конечно, взяла.
По коридору прокатился смешок. Кто-то хихикнул открыто, с наслаждением смакуя чужую неловкость, кто-то поспешно прикрыл рот ладонью, чтобы не попасть под раздачу. Шёпот, как сухие листья, зашуршал в воздухе, разлетаясь по углам: «Пантера. Опасная пантера.».
Элисса шла за Аной, сгорбившись, с тяжёлой сумкой в руках и тяжёлым стыдом на плечах, и, возможно, в этот миг ей хотелось быть кем угодно, только не ею.
У поворота в главный корпус появился Таррен. Холодный, как утренний ветер, он стоял спокойно, но присутствие его ощущалось кожей, будто пространство вокруг на мгновение сжалось.
Его взгляд скользнул по толпе, по спинам, лицам. Прошёл по Элиссе, заметив её опущенную голову, жалкую позу, и... не задержался. Как будто её не существовало.
Он смотрел дальше. Смотрел на Ану.
И в этом взгляде не было привычной насмешки, не было желания подчинить или сломать. Только внимательное изучение, словно он впервые увидел ту, кто стояла перед ним. И нашёл в ней что-то, что не укладывалось в прежние схемы.
Волк не сказал ни слова. Не сделал ни одного лишнего движения. Просто повернулся и ушёл, будто сцена перед ним была не более чем пылью на дороге, которая не стоила того, чтобы её замечать.
Элиссу охватило отчаяние, резкое, как холодная вода. Она ждала, что он остановится. Скажет. Заступится. Хотя бы посмотрит, но Таррен прошёл мимо, унося своё внимание за пределы её мира. Оно всецело принадлежало другой.
И Ана, уловив это в полупрозрачной тени его взгляда, чуть улыбнулась уголком губ — тонко, почти невесомо, как улыбка хищника, который больше не боится быть увиденным. И пошла дальше.
А её сумку несла за ней волчица.
***
Дина Кей, спасибо за награду!
Вечер опустился на Академию тихо, почти незаметно, окрасив небо выцветшими красками заката, где угасающее солнце растворялось в серо-алых облаках. Студенты уже разошлись по комнатам, оставив двор опустевшим, наполненным лишь ветром и редкими тенями.
Ана стояла у края аллеи, где старые фонари ещё не зажглись, и смотрела в небо, позволяя ветру трепать её волосы. В этом холодном свете она казалась частью уходящего дня — такой же упрямой, свободной и недоступной.