Захарья поклонилась и затворила за собой дверь. А Василиса повернулась к Миляте, одарив того широкой улыбкой. Местные бабы судачили, что Василиса – колдунья. Дескать, кто-то видел, что она ночью голая подходила к печи, что-то говорила, а после, взяв метлу, летала по комнате. Василиса и сама активно поддерживала эту историю, подливая масла в огонь подобными заявлениями. Милята же относился к ним как к дурачеству.
– Теперь нас подслушивают, милый, – прильнув к уху юноши, прошептала Василиса. Ее теплое приятное дыхание отдавалось негой по всему телу Миляты. – Веди себя благочестиво.
– Я и так благочестив, – пробурчал он в ответ, краснея.
Василиса взъерошила его спутанные волосы и подмигнула.
– У меня есть для тебя работенка, – вновь прошептала она.
Отец особо не допускал дочь к серебру, предпочитая самостоятельно покупать ей то, что считал нужным, но Василису это совершенно не устраивало, а потому она решила превратить сказки, которые ходили вокруг нее, в быль. И постепенно люди начали обращаться к ней за помощью. Особенно часто приходили те, кто страдал от различной нежити. Кто-то дом купил, и старый домовой новым хозяевам житья не давал. Кому черти посевы портили. И все они шли к Василисе за решением проблем. Так она и познакомилась с Милятой, который брался за любую работу. Он был силен и хорош собой, и когда пришел наниматься к купеческой дочке, та вмиг согласилась. Только было одно непреложное условие: Василиса не должна была присутствовать при работе Миляты и видеть то, что ей видеть не положено.
«Ты, верно, сам колдун, раз видишь нежить», – часто повторяла она.
На что юноша всегда отвечал отрицательно, но секретов своих не выдавал.
– Куда я пойду в таком виде? – развел руками Милята.
– А я утром ходила к знахарке, что живет рядом с домом Грима Однорукого. – С этими словами Василиса достала пару склянок из небольшого мешочка, закрепленного на поясе. – Тут мазь и вот еще снадобье. Пей его по пять капель два раза в день – и через три дня поправишься. А мазь наложи на раны и синяки.
Милята открыл бутылек со странной жидкостью и тут же закупорил обратно. Запах был просто ужасный.
– Что там?
– А я откуда знаю? Пей! – строго приказала Василиса. – Полгривны отдала за все.
– С ума сошла, – присвистнул Милята.
– Пей!
Милята вздохнул, но все же подчинился приказу, глотнув из бутылька и с трудом удержав жидкость в себе. Она не только дурно пахла, но и была омерзительной на вкус.
– Так-то. – Улыбка вернулась на лицо Василисы, сделав его еще прекрасней. – А теперь слушай внимательно. – И она вновь перешла на шепот: – У Ильмень-озера, со стороны Перыни, есть село Ракомо. Местных жителей русалки донимать стали. Уж мочи, говорят, нет: людей, кто к воде подойдет, сразу на глубину тащат. Ни рыбы наловить, ни белье постирать. Деревня та богатая, серебром готова заплатить. Половина тебе, как обычно. Детали тут.
Василиса сунула в руку юноши сверток бересты. Он быстро прочел и спрятал в карман.
– Все понял. Если эта дрянь от знахарки поможет, то займусь.
– Вот и славно, – промолвила Василиса, одарив возлюбленного долгим поцелуем. – А теперь спи, силы тебе понадобятся.
Купеческая дочка вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Проводив ее взглядом, Милята вскоре провалился в глубокий сон.
Со времени боя на Великом мосту через Волхов прошло четыре дня. Лето перевалило за середину, а это означало, что вскоре из далекого Царьграда домой потянутся лодки, груженные греческими товарами. Русы, плывущие на этих лодках, доставляли на торг вино, добротные ткани, каких не получалось у местных ткачих, и просто диковинные товары. В городе их ждали, и готовились к ним не меньше, чем к приезду торговцев пушниной осенью.
Новгородский торг был неизменно привязан к порту, в котором русы пересаживались с речных лодок на корабли, способные ходить по морю. Говорили, что в стародавние времена на этом месте по берегам реки Волхов рос бурьян, а основная жизнь кипела немного южней, в Хольмгарде, основанном варягами с севера. Когда-то эти земли попали под власть правителей Русского каганата, а позже в Хольмгарде укрылся Рюрик, спасаясь от врагов. Сюда он перенес свой двор из Ладоги. Однако еще до Рюрика на противоположном берегу Волхова расположился удобный причал для разгрузки судов. Вокруг причала со временем возникло небольшое поселение, которое называли Новым городом. Вначале это было просто предместье Хольмгарда, но постепенно Новгород поглотил его, и теперь варяги именовали Хольмгардом Новгород, а старый город стал его предместьем. Дошло до того, что князь Ярослав Владимирович перенес свой двор из Хольмгарда поближе к торгу. Жизнь на старом месте совсем затихла, а вот торг с каждым годом только ширился.
