– Ладно измена, хотя одного этого многим хватает. Но как ты себя потом повел, сын! Ты хотел ее выставить с детьми на улицу без гроша за душой. Да если бы не оказалось так, что на нее записана квартира, она на улицу бы пошла, что ли?
– А что такого? – удивляюсь. – Где сказано, что при разводе муж обязан отдавать жене квартиру? Я не обязан!
– Так половина вашей трешки ее хотя бы потому, что она вложила туда деньги от своей проданной квартиры. Ты это учитываешь? – спрашивает мать.
Я машу рукой.
– Ну так логично же: она ни дня не работала, только и сидела на моей шее все это время. Она, считай, проела стоимость своей квартиры. Разве не справедливо?
– Нет, не справедливо, – качает она головой.
– О, ты со мной согласна! В кои-то веки…
– Дослушай, – чеканит мать. – Не справедливо по отношению к ней. Ты ведь сам взял ее на обеспечение, разве нет? Помнится, она работала в садике, когда вышла из первого декрета. А близнецов ты ей сделал по собственному желанию или она тебя заставила? Думается мне, было бы честно, если бы ты сразу озвучил условия, что пока она живет на твои деньги, то как бы проедает свое наследство.
– Что ж я дурак, такое озвучивать? – восклицаю громко. – Она бы меня сразу послала…
– То есть ты понимаешь, что твое редкостное жлобство – это ни разу не привлекательное качество для женщин, так, сын? – хищно улыбается мать.
– Ну… – замолкаю.
Задумываюсь.
Потом хлопаю ладонью по столу и выдаю контраргумент:
– Так я ж потом предлагал ее обеспечить…
– Твоя жена совсем не меркантильна, как оказалось. Она предпочла зарабатывать сама, а потом нашла себе мужчину куда лучше тебя.
– Как это лучше меня? Ты о чем? Я вот уже много недель веду себя как ангел, о дочках пытаюсь заботиться, но Кристина ничего не замечает. Сколько всего я для них сделал…
– Сколько всего ты сделал, сын? – усмехается мать. – Дешевых кукол ты ее дочкам купил по распродаже и героем себя посчитал? Никакой ты не герой. Поступи ты сразу по-мужски, предложи ей алименты, уступи квартиру или позаботься, чтобы в той однушке были мало-мальски удобные условия для трех дочек… Может, она и простила бы тебя тогда. Если бы ты искренне попросил прощения. А ты вместо этого сделал что?
– Что? – пытаюсь следить за ходом ее мыслей.
– Как только она от тебя ушла, ты на море укатил дальше ей изменять, вот что.
Снова хлопаю в ладоши и отвечаю:
– Так я ж о том пожалел, к ней обратно прикатил, прощения просил, домой звал…
– Пожалел, да? – хмыкает мама. – А давай я тебе руку отрублю, а потом пожалею, прощения попрошу…
– Тьфу ты, мама, – плююсь. – Скажешь тоже!
– А что? Недостаточно тебе будет моего извинения? Есть вещи, которые никакими извинениями не искупишь.
– Ну, я никому рук не отрезал, – хмуро на нее смотрю.
– А ты думаешь, это намного лучше – остаться одной с тремя детьми, без гроша в кармане, в однокомнатной квартире, где даже кроватей для девочек нет? – спрашивает она. – Хоть раз поставь себя на место другого человека, сразу дойдет, как сильно накосячил.
У меня какая-то неправильная мать. Говорит все не то. Плюется откровенными гадостями, от которых пробирает до самых кишок.
– Вот придешь к тебе за успокоением, а получишь шиш! – недовольно на нее шиплю.
– Тут успокоение не раздают, в аптеку зайди, авось продадут что-то от нервов, – ехидничает она.
В прошлый раз, когда нас так и не развели, я поскромничала, не стала, как Максим, выкладывать все грязное белье перед судьей. Посчитала, что лучше ограничиться фактами, коих было немало. Тогда же он выступил со слезливой и брехливой речью, из-за которой нам дали отсрочку для примирения.
Что он там нес – на голову не натянешь… Я никак такого не ожидала, даже мой адвокат был в шоке.
Однако в этот раз я не собираюсь допускать былых ошибок.
На заседании суда я терпеливо жду возможности высказаться. Правда, так сильно нервничаю, что умудряюсь ногтем проделать дырку в подкладке в кармане пиджака. Лишь сообразив, что проковыряла ткань насквозь, вытаскиваю руку, впечатываю взгляд в судью.
Она у нас строгая женщина со стриженными под каре черными волосами. Выглядит так, будто родилась в судейской мантии, настолько ее образ неразделим с этой одеждой.
Как только судья дает мне слово, я громко сглатываю и выдаю скороговоркой:
– Мой муж, Максим Лапин, – ужасный человек. Он изменял мне у нас же дома, разрешал любовнице носить мою одежду! Я ничего этого не знала, пока не застукала чужую женщину спокойно разгуливающей по дому в моем же халате. Потом мой якобы любящий муж сообщил, что если я хочу развода, то могу идти с тремя детьми на все четыре стороны, что алиментов он платить не будет, жильем обеспечивать тоже. Затем, как я выяснила позже, он уехал на море, тогда как мы с дочками поселились в однокомнатной квартире. Зная, что я в декрете и что у меня не было на тот момент никаких источников дохода, он не перечислил нам ни рубля. Ему было глубоко плевать на то, как и на что живут его дети, на какие деньги я буду их кормить.
Говорю все, как мы репетировали с адвокатом, а потом еще и с Рафаэлем.
