Я слишком стесняюсь признаться, что не знаю, кто такой Тед. Я явилась сюда только потому, что нашла в той ужасной подвальной квартире талончик на прием. Я пришла к выводу, что если я приду на прием к этому неврологу, то он сможет рассказать мне, почему с тех пор, как я проснулась в метро, все ощущается как фрагменты сна.
Доктор Бреннер снова говорит. Я смотрю ему в рот, стараясь сосредоточиться.
– Вы принесли с собой ваш журнал или какие-нибудь заметки, которые вы показывали мне в прошлый раз?
– Я ничего с собой не принесла, – отвечаю я, снова не понимая, о чем он говорит.
Он хочет сказать что-то еще, но, очевидно, передумывает, так как неловко откашливается и берет ручку с пресс-папье на столе.
– Давайте начнем. Мне бы хотелось, чтобы вы запомнили следующие три предмета. Красный цветок, синяя машина и теннисный мяч. Можете их запомнить?
– Конечно, – отвечаю я. Мой взгляд сосредоточен на блеске обручального кольца доктора, когда я запоминаю эти слова.
У доктора Бреннера на компьютере открыта моя медицинская карта. Я двигаюсь на стуле, чтобы получше взглянуть, но я все еще слишком далеко, чтобы увидеть что-то помимо размытых слов на экране.
– У меня есть результаты МРТ, – говорит он.
Он поворачивает ноутбук в моем направлении, чтобы я увидела изображение собственного мозга на экране.
– Никаких признаков какого-либо органического повреждения мозга. Сканирование совсем ничего не обнаружило. Это хорошие новости. Даже отличные, – подчеркивает он.
Доктор Бреннер ведет меня на стол для обследований. Я сижу на нем, свесив ноги, пока он обследует меня, используя всевозможные тесты, чтобы проверить мои двигательные навыки и рефлексы, а также мышечную силу. Закончив, он светит тонким фонариком в каждый глаз и просит меня следить взглядом за светом.
– Какое сегодня число? – он задает вопрос, со щелчком выключая фонарик.
Я называю ему число. Я помню его из газеты, которую видела ранее в газетном киоске. Он спрашивает меня, как звали пятерых последних президентов. Я называю даже больше и дохожу до Никсона.
– Можете мне сказать, какие четыре предмета я ранее просил вас запомнить? – спрашивает он, когда я снова сижу на стуле у его стола.
– Три предмета. Красный цветок, синяя машина и теннисный мяч.
– Очень хорошо, – он отворачивается на своем вращающемся кресле к столу и что-то печатает, а затем вновь поворачивается ко мне. – Вы все еще принимаете кофеиновые таблетки и лекарства от нарколепсии, чтобы не заснуть?
Я ежусь под его пристальным взглядом, когда вспоминаю груды таблеток «НоуДоз», которые видела в мусорном пакете в квартире в подвале, где, по всей видимости, живу.
– Больше нет.
– Отлично. Я рад, что вы последовали моему совету, – он одобрительно кивает.
Я прижимаю руки к телу, чтобы он не заметил надписей на коже, велящих мне не спать. Хотя подозреваю, что он уже их видел.
– Вы помните причину, по которой пришли ко мне?
– Да, – уверенно отвечаю я, хотя и не имею ни малейшего понятия. Он молчит, ожидая от меня продолжения. Легкий приступ головной боли наталкивает меня на мысль. – Я пришла к вам из-за мигреней, – мой голос с надеждой повышается.
– Только из-за мигреней?
– Конечно, – я пытаюсь добавить убедительности в голос. Он переходит на фальцет.
Мы оба знаем, что я лгу.
– А как же проблемы с памятью? – задает он наводящий вопрос.
– С моей памятью все хорошо, как вы могли убедиться. Я полностью ответила на все ваши вопросы, – говорю я.
Его глаза расширяются за линзами очков. Он щелкает ручкой и наклоняется вперед в своем черном кресле.
– Лив, вы пришли ко мне не из-за мигреней, а из-за проблем с памятью.
– Каких проблем? – мне страшно услышать ответ.
Я помню телефонный звонок в той квартире. Звонящий сказал, что я забываю все, когда засыпаю. Возможно ли, что он говорил правду? И если он был прав насчет этого, тогда, может, он прав и насчет всего остального.
– По всей видимости, у вас то, что я назвал бы повторяющейся диссоциативной фугой. Это редкая форма амнезии, – говорит мне доктор. Слово «амнезия» повисает в воздухе. Оно объясняет все странные случаи, произошедшие со мной сегодня.
– Как долго она у меня?
– Я не уверен. Это только ваш второй сеанс у меня. Мы все еще пытаемся во всем разобраться.
– Как у меня вообще может быть амнезия? Я помню так много о своей жизни, вплоть до детства.
– Что вы помните?
– Ну, например, я играла Офелию в школьной постановке. Это было более десяти лет назад, а я все еще могу процитировать свои реплики почти слово в слово.
– Не сомневаюсь, – говорит он. – Наш мозг чрезвычайно сложен. Видимо, в вашем мозгу заблокирован другой механизм. Вы можете помнить диалог из «Гамлета», но, если вы не сохраните письменную запись нашего разговора, вы не сможете вспомнить, о чем мы говорили, когда в следующий раз проснетесь. Вы не вспомните меня. Вы не вспомните, что были здесь. Вы ничего из того, что происходило с вами сегодня, не вспомните. Ничего.
– Что могло стать причиной этому?
