— Ну, во-первых, кабарожья струя придает духам стойкость. Для парфюмерии она — ценнейшее сырье…
— Они что, сами духи делают?
Алексей рассмеялся.
— Нет, Аленушка, духи — не самопальная водка. Их самому не сделать. Перекупщики пуповины сбывают тем, кто наркотики возит. Если струей кабарги обработать упаковки с наркотой, ни одна собака не учует.
— Даже не знала таких тонкостей. Ты тоже продавал эти пупки?
Алексей с виноватой ухмылкой потупился.
— Было…
— Будем надеяться, больше не придется. Ты теперь богатый человек, Алексей. Ты хоть это чувствуешь? Ну, скажи.
— Чувствую, — кивнул Алексей, и начал раскачивать руку со свертком, а, раскачав, с силой запустил его в прискальный тальник на другом берегу, где он благополучно ушел под невидимый отсюда снег.
Алена проследила траекторию свертка, спросила с сомнением:
— А ты его потом найдешь?
— В Коозу нашел, а уж здесь-то…
— Какое дикое название — Коозу.
— Совсем не дикое, алтайское. Я интересовался этим названием. Нашел его в топонимическом словаре. Оно дословно переводится так: „древняя надмогильная каменная плита, врытая ребром в землю“.
— Какой кошмар, — скорбно прошептала Алена. — Там, наверно, ужасно было, да? — И ее большие, серые глаза округлились. Алексей уже заметил у нее эту особинку: при сильном волнении глаза округляются, темнеют, становятся глубокими-глубокими, с фиалковым отливом.
— Да, милая моя. — Он впервые назвал ее так ласково, ощутил под сердцем сладкую истому. — Ужаснее некуда. Там волки…
— Как, волки? Зачем?..
Он молчал, и по его жестко сжатым губам она поняла все.
— Как это страшно… — произнесли ее дрогнувшие губы. — Даже слов нет.
— Я себя там тоже волком почувствовал… — Поморщился и отчаянно махнул рукой. — Ладно, не будем вспоминать. Чего зря надрывать душу. Пошли в избушку. Видишь, смеркается. — Взял ее под руку и повел вверх по тропинке, но вдруг, спохватившись, рассмеялся и хлопнул себя рукой по боку. — Совсем из головы выпало с этим мешочком! — вскричал он возбужденно. — Почему ты про свою сумку не спрашиваешь? Так вот, я ее принес!
— Правда? Ой, какой ты молодец!
— За нее — лишний поцелуй.
— Глупый, — смущенно улыбнулась она, — лишних поцелуев не бывает.
— Хотел сказать, тысячу первый.
— Губ не хватит.
— Всего хватит!
— Какой ты самонадеянный, однако, — рассмеялась и долгим взглядом посмотрела в его глаза — с интересом.
— Такой уж есть. Кстати, сегодня — суббота. Банный день. Помыться нет желания? Лично я пропотел, как конь.
— С радостью бы помылась. Но где баня?
— Да прямо здесь, перед навесом.
— Прямо на снегу?
— На снегу. Я это делаю так. Жарко топлю печку, нагреваю воды. Намыливаюсь у печки. Потом беру ведро с кружкой, на воле смываю с себя мыло и ополаскиваюсь. А чтобы не стоять босыми ногами на снегу, выкладываю поленья. Но для тебя застелю их еще и соболями. Хочешь?
Она зябко передернула плечиками в своей шубке.
— Холодно же.
— Ничуть. Наоборот — жарко. Ты даже не представляешь, какое это наслаждение. Представь: вокруг — тайга, ночь, светит молодой месяц, а ты, обнаженная, стоишь на соболях и обливаешься горячей водой. И вся окутана паром. Экзотика! Век не забудешь! Ну? — Он порывисто шагнул к кедру и потянул с его ветвей длинные бледно-зеленые пушистые нити, густо свисающие от вершины до самого подножья.
— Я все хотела спросить: что это за украшения? Такое впечатление, будто кто-то к Новому году наряжает деревья.
— Это бородульник. Лишайник такой, — пояснил Алексей, сматывая пучок нитей в тугой клубок. — Кабарга питается исключительно одним бородульником.
— Ты хочешь и меня им накормить?
— Нет, это будет вехотка. Когда ею натираешься, ласкает кожу, как бархат. Удивительно нежные прикосновения. Даже сравнить не с чем.
— Искуситель, — капризно улыбалась Алена, поблескивая ровными зубками. — Ты заинтриговываешь меня. Так, чего доброго, и соглашусь на эту экзотику.
— А куда денешься. Где ты еще такое испытаешь? Все ваши сауны — ерунда по сравнению с купанием при луне. В общем, иди и готовься.
— А ты отпусти собачку. Ей так скучно на привязи.
— Только ради тебя, — сказал таким тоном, словно шел на большую уступку и смеясь глазами. Отпущенный Дымок, обретя свободу, дал круг вокруг избушки, разминая лапы и, на махах, умчался в сумрачный кедрач.
Алексей затопил печку, наносил воды и поставил греться, а сам, уже при свете лампы, сел к столу бриться. Aленa задумчиво лежала на овчине перед раскрытой косметичкой.
— Как я ужасно выгляжу, — вздыхала она, глядясь в крохотное, темное зеркальце. — Не крашеная, лак на ногтях облез. Чучелка да и только.
— Не наговаривай на себя, — сказал Алексей, морщась от боли. Туповатое лезвие едва соскребало со щек запущенную седеющую щетину. — Ты чудесно выглядишь. Чистый горный воздух действует лучше всей вашей макияжной химии. Кожа на твоем лице свежая-свежая и румяная, а на щечках такой нежный пушок. Как у персика. Ты тут стала еще моложе.
— В темноте видишь?
