— Это от тебя пар валит, — говорил Алексей, старательно омывая теплой водой тело Алены. — Посмотри на звезды. Они здесь не такие, как в городе. Они тут близко. Вон какие большие, зеленые, и так лукаво тебе подмигивают. А как чудно вокруг снег мерцает — видишь? Снежинки вспыхивают малиновым, лиловым, золотистым светом, будто крошечные лампочки… Приглядись: сегодня все вокруг красивое, загадочное и доброе. Прямо-таки волшебное, праздничное, как в новогоднюю ночь.
— Почему?
— Потому что здесь — ты. Тайга тебе рада.
— Ой, Алексей, — жалобно проговорила Алена, — мне так хорошо, что сердце сжимается и летит куда-то. Ничего больше не говори, а то расплачусь. Я давно уже не слышала о себе столько хорошего.
Он окатил ее водой в последний раз и легонько похлопал по спине ладонью.
— Теперь беги к печке и суши свои русалочьи волосы.
Торопливо обмывшись, Алексей еще растерся снегом и тоже заскочил в избушку, где полыхала раскаленная печка, светясь раскрасневшимися боками. Стоя перед нею, Алена расчесывала волосы, и не прикрыла перед ним своей наготы, словно перед близким человеком.
Потом они, распаренные, млея от покоя и тепла, сидя рядышком на овчине, пили чай со смородиновым вареньем. Потом, изнемогая от переполнившей его нежности, Алексей нетерпеливо задул лампу и жадными губами нашел ее теплые, податливые губы. Дыхание девушки источало легкий дух парного молока. Он мгновенно опьянел от запаха ее губ и волос, от близости молодого, упругого тела, и едва не задохнулся от залившего его желания и ощущения счастья.
Он ласкал ее неистово, с обжигающей страстью, о которой в себе даже не догадывался, какая случается только раз в жизни и помнится до последнего дня. Эта страсть захлестнула его всего, без остатка, растворила в себе, и Алена, кажется, была ошарашена и напугана столь оглушающей неистовостью. Она что-то простанывала ему с мольбой, но он жарко зацеловывал ее слова, ненасытно, как хищник, упиваясь сладостью и жертвенной беззащитностью девичьего тела. Не выпускал ее из своих цепких объятий всю ночь, не помня себя, и, опустошенный, забылся перед утром.
Очнулся Алексей оттого, что вдруг различил, как скребется в дверь и поскуливает Дымок. Окошко уже вызолотилось от солнца, и в избушке было светло. Алена спала, привалившись щекой к его груди. Ее легкие светлые волосы шевелились от его дыхания и щекотали ему губы.
Он потихоньку поднялся, бережно прикрыв девушку полами овчины. Оделся и вышел на волю, с наслаждением вдохнув полной грудью студеного воздуха. Ночью, после легкой оттепели, поджал морозец, и ветви кедров, пихт, кустарников и каждая былинка, торчащая из снега, обросли пушистой изморозью. С ясного неба сыпались сверкающие блестки. Дымное солнце ворочалось над хребтом, набираясь сил для нового дня. Природа дышала покоем и благостью. На редкость умиротворенная тишина стелилась вокруг, даже крикливые сойки не ссорились в рябиннике. В душе Алексея тоже было светло и благостно, будто в его жизни свершилось то, чего он ждал все годы, и теперь у него впереди только свет и бесконечное счастье. Нет, его грело не одно тщеславное удовлетворение от мужской победы. Такие победы случались и раньше, да померкли в памяти. Нынешнее чувство было не сиюминутным, а основательным и огромным, заполнившим все его существо, дающим ему уверенность и новые силы для дальнейшей жизни. Он ощутил себя возрожденным. Для чего — пока и сам не знал, лишь подспудно чувствовал в себе способность на обновление жизненного пути. Захотелось жить не как до Алены, будто исполняя какую-то повинность, а радостно, с удовольствием, наслаждаясь каждым прожитым днем. Поймал себя на этой мысли и усмехнулся над собой. „Вот ведь как. Раньше мечтал: насладиться бы близостью с Аленой и — после этого готов умереть. А теперь, после близости, еще острее жить захотелось. Потому что узнал, какие радости таит настоящая-то жизнь. Когда рядом — любимая“.
Подошел Дымок, проведший ночь в лунке под кедром, тоже весь заиндевевший, даже ресницы и усы побелели. Ткнулся влажным носом в хозяйскую ладонь, требуя к себе внимания.
— Что, Дымок, заскучал? Проголодался? — задумчиво спросил его Алексей. — Забыл про тебя непутевый хозяин? — Потрепал густой загривок. — Забыл, совсем забыл про кобелька. Да я и себя-то едва помню. Короче, гон наступил у твоего хозяина. Шибко крутой гон. Круче, однако, и не бывает. Может даже последний на этом свете гон. Так что прости своего хозяина и не осуждай. Что-то большое случилось со мной, даже страшновато. Ну да моща у нас есть. И годы в запасе остались. Все осилим. — Залез на сугроб возле стены, достал с крыши навеса, из-под орешного решета, два замерзших полиэтиленовых мешочка с кабарожьим мясом. Один мешочек тут же разодрал с треском и, очистив смерзшееся мясо от полопавшихся кусочков пленки, подал собаке. — Возьми, Дыма, для подогрева шкуры. К обеду сварю еще белочек. — Другой мешочек унес в избушку, прихватив по пути беремя поленьев.
