Он нежно приник губами к ее груди.
— Какая у тебя гладкая кожа. Прямо шелковая.
— А я вся шелковая. Кроме характера.
— Скажи, трудно быть красивой?
— „Трудно“ — не то слово. Иногда — просто невыносимо.
— Пристают со всех сторон?
— Конечно. И заметила, что особенно неравнодушны ко мне — кавказцы. И нацмены разные. Прямо глазами всю пожирают. Вяжутся внаглую. Деньги предлагают. Они вообще уверены, что все на свете можно купить.
— У тебя слишком русская красота. Правда, овальное лицо, большие серые глаза, светло-русые волосы и румяные губы бывают у красавиц других народов. Это общие приметы красоты. Вот смотришь по ящику какой-нибудь боевичок с кровью, а теперь только американские и показывают, своих-то не стало, и на экране — стандартная американская красотка… Конечно же, она — блондинка с длинными волосами. И черты лица правильные, и все параметры соблюдены. Смотрю на нее и умом понимаю: она красивая. А душой к ней не тянусь. Потому что красота ее — холодная, не согретая нутром. Я ее воспринимаю, как вон ту картинку на потолке. Влюбиться не смогу. Ведь она ничего во мне, кроме любования ее лицом и телом, не вызывает.
— Так уж совсем и ничего? — недоверчиво улыбнулась Алена.
— Кое-что, конечно, вызывает, — смутился он. — Ну, ты понимаешь, о чем я. Короче, только плотское желание. И ничего больше. Душой она мне — чужая. А твоя красота какая-то теплая, нутряная, родная. Короче, русскую красоту ни с какой другой не спутаешь. Русскую женщину всегда отличишь от других. А то, что пристают к русским женщинам разные нацмены, так это и понятно. Наша страна сильно унижена. И когда инородец добивается русской женщины, он видит под собой не только одну конкретную женщину, но и саму Россию. Может я грубо выразился, но это так. С нами нынче не церемонятся.
— Не знаю, какая во мне красота, но мне ужасно надоели все приставания русских и нерусских. Любых. Кто мне нужен, я сама дам знать.
— Сочувствую. Красота — это богатство, которое дома не оставишь. Она всегда при тебе и носить ее, конечно, нелегко, как и любое богатство. Каждый норовит отщипнуть. Достается же соболю за его мех. Как говорят, на красивый цветок летит мотылек, и с этим ничего не поделаешь.
— И все хотят одного: попить сладкого нектару.
— Вот и я оказался не лучше других, — склонил он голову виновато.
— Мне от тебя было никуда не деться. Ты же мой спаситель. Да и смотрел на меня, как кот на сметану, облизывался. И я свыклась с мыслью, что телом должна заплатить за свою жизнь. Женщина единственным может платить. Но я схитрила: добавила тебе поход за мешочком. То есть, подняла цену. Вот только не думала, что ты меня так выпотрошишь.
— Жалеешь об этом? — спросил он задумчиво.
— Я же еще молода. Мне — двадцать три года, и должна беречь себя. И если уж расходоваться, то экономно. Когда девушка невоздержанна с мужчинами, красота быстро уходит. А ты в эту ночь переусердствовал. Дорвался, как до бесплатного, а обо мне не подумал. Мне-то ведь нельзя так. Я не мужняя жена, у которой все сложилось и можно о будущем не беспокоиться. Мне надо о замужестве думать, о том, как завести свою семью.
— Хочешь сказать, эта ночь была тебе во вред?
— Ну, конечно. Тело у меня не железное, это само собой. Но ведь я еще и душой убываю. Чувствую, что меня становится меньше для суженого.
— Я об этом как-то не подумал, — сказал он покаянно и стал бережно гладить ее легкие волосы. — Короче, не врубился.
— Где же тебе было врубиться. Ты же свою мужскую силу хотел показать.
— Прости дурака…
— Чего уж теперь… Если откровенно, я бы хотела, чтобы мне попался такой же страстный и ненасытный муж, вроде тебя. То есть, сексуальный. А вдруг попадется фригидный слабачок? И знаешь, что тогда?
— Что?
— А тогда я буду сравнивать его с тобой, вспоминать, как мне было хорошо. Начну искать похожего на тебя. Догадываешься, к чему это приведет? Развод, одиночество, смена мужчин. Все это не по мне. Я хочу нормальной семьи и детей. То есть, хочу того, о чем мечтает любая девушка. Независимо, красивая она или нет. Впрочем, хватит обо мне. Расскажи лучше о себе.
— А что тебе рассказать? Я весь перед тобой. — Алексей поднялся, пошел к печке. Помешал ложкой в суповой кастрюле, сыпанул туда вермишели, подложил в печь полешко и вернулся. Снова сел на овчину к Алене. Но за эти две минуты бегло пролистнул в памяти всю свою жизнь, и был готов отвечать на вопросы. Перебирая пальцами невесомые, как дым, волосы девушки, ждал.
— Ну, говори же, — велела она.
— Не знаю, с чего начать.
— У тебя много детей?
— Одна дочь.
— Вот как! — непроизвольно воскликнула Алена. Ответ Алексея ее, кажется, удивил. — И она, конечно, уже замужем?
— Давно. В девках не засиделась.
— Молодые с вами живут?
— Нет, в Барнауле.
— Внуков-то подарили?
— Есть внучка. Машенька.
— Дед в ней, конечно, души не чает?
— Естественно. Хочешь сказать, я тебе в отцы гожусь? К этому подвела?
— Ты сам до этого дошел. Сроду бы не подумала, что у тебя — взрослая дочь. Ну, никак не ожидала. Сын — еще куда ни шло, а дочь…
— А что тебя так дочь допекла?
