— Ну вот, а ты не хотел звонить. Оказывается, не все поддатые. Есть и нормальные мужчины. Которые в первую очередь о деле думают, — выговорила без обычного раздражения, и задумалась, мысленно отстранясь от него. Будучи душой уже в Барнауле, у дочери с внучкой, она больше не доставала мужа упреками и колкостями. Нервная обстановка разрядилась, в доме стало непривычно спокойно и тихо. Даже телефон перестал трезвонить.
Новогоднюю ночь они провели у Медведевых, куда принесли лист мороженых пельменей и выпивку, а Зоя от радости так расщедрилась, что выделила на общую гулянку половину роскошного торта.
Гостей в просторном директорском особняке набралось много. Пришли, в основном, специалисты леспромхоза и конторские служащие, все с женами или с мужьями. За обильным столом, впритык уставленным нарядными бутылками и дорогими закусками, витали шум и веселье. Тосты провозглашались один за другим. Все много пили, ели, перебрасывались шутками, смеялись и танцевали.
Алексей сидел рядом с Зоей, постоянно ловя на себе изучающие и многозначительные взгляды соседей по столу — мужчин и женщин. На него таращились как на чудо, будто вернулся не из тайги, а с другой планеты. Пил он мало, едва пригубливая из рюмки. Танцевать не выскакивал, ощущая боком острый локоть жены, и вообще праздничного подъема в душе не испытывал. На лице он постоянно держал улыбку, как и должно на общем торжестве, а сердце холодила глубинная печаль. Подумалось, что и Алена вот так же сейчас сидит за новогодним столом со знакомыми людьми и веселится. Интересно, вспоминает ли она в эти минуты о нем, о Купеческой избушке? Выпила ли за него хотя бы мысленно? И когда в очередной раз зазвенели рюмки, решительно поднял свою. «За тебя, Аленушка», — произнес внутренне и чуть не опрокинул в рот всю рюмку, но остерегся и без голоса же повинился: «Прости, что за тебя — не до дна. Все только и ждут, чтобы у меня язык развязался. Надо держаться». Впрочем, скажи он даже голосом, никто бы не услышал — на всю мощь гремел магнитофон.
— А почему это мы куксимся? — Услышал над ухом капризно-возмущенный женский голос. Его за руку тащила в круг танцующих жена директора Ирина, дородная, под стать мужу, ярко одетая и густо накрашенная, терапевт поселковой больницы. Вытянув Алексея на середину комнаты, жеманно положила ему на плечо пышную белую руку и, танцуя, с показной игривой томностью неотрывно гляделась в его глаза, как в зеркало.
— Чего так смотришь, соседка? — спросил с неловкостью, видя, как все с любопытством наблюдают за ними, и меж собой пересмеиваются.
— Как? — Ее глаза лучились откровенной игрой, щеки раскраснелись. Она явно работала на публику, и была довольна собой.
— Будто на свежака. Или не узнаешь?
— Тебя трудно узнать. Ты так изменился, — сладко пела она сочным голосом.
Недоуменно поднял брови.
— Изменился? В каком смысле?
— В самом прямом.
— Ну, хоть в лучшую сторону? Или в худшую?
— Ты какой-то загадочный стал, Леша. Тебя словно закодировали. Весь такой задумчивый, сам в себе. Не веселишься. Рюмочку до дна не выпиваешь. Скажи по-соседски: заболел или влюбился?
— Заболел, — отрезал с досадной усмешкой.
— Не похоже. Симптомы не те. Говорю это тебе как врач. — И, обволакивая его игривым взглядом, жарко выдохнула: — Ты влюбился.
— В кого?
— Тебе лучше знать.
— Просто устал.
— Я понимаю. Любить нелегко, — сочувственно улыбалась она. — Если очень любишь. — И, отстранившись от него, громко похлопала в ладоши, привлекая всеобщее внимание, хотя все гости и без того глазели на ее представление. Повелительно позвала: — К столу! Все быстренько — к столу. Скоро придет Новый год, а мы еще старый толком не проводили.
И снова тосты, шутки, смех. Когда стрелки настенных часов сошлись на двенадцати, веселье возобновилось с новой силой.
У Медведева оказались припасенные для такого случая сигнальные ракеты. Все шумно повалили во двор глядеть на салют. Женщины восторженно взвизгивали, мужчины кричали «ура», видя, как черное морозное небо рассекают яркие всполохи рассыпающихся разноцветных огней. В поселке, то в одном краю, то в другом гремели ружейные выстрелы — охотники тоже салютовали Новому году из подручных средств.
С мороза все опять бросились за стол. Потом отмечали Новый год по московскому времени, и снова зазвенели фужеры и рюмки. Надоевший магнитофон выключили, попытались затянуть старинную застольную песню, но слова мало кто знал. Нынешние деревенские люди привыкли только слушать и смотреть, как поют другие, и песня увяла.
