Обожженная морозом рука Илинэ вырвала гвоздильню из лап огненной стужи. Ворона только и успела, что увечное крыло расправить, целясь вылететь в дверь. Наследный оберег подшиб черную падальщицу. Бесовка каркнула обреченно и, суча лапками, опрокинулась на маленького хозяина.
Плоть их рушилась на глазах, разваливалась на части, распадалась на куски и косточки… крупицы… песчинки… И ничего не осталось.
Услышав принесенную кем-то весть, что Атын находится в Котле, Урана и Лахса одновременно простонали:
– Сынок!..
– Илинэ, должно быть, тоже там, – сказала Олджуна.
Имя дочери прозвучало для Лахсы как призыв. Вырвалась из рук мужа, вне себя помчалась из елани по лугу. Вдогон, хватаясь то за спину, то за голову, побежал Манихай. Дьоллох перегнал отца, однако поймать прыткую матушку было сложно. Буйным колобом, беспамятно и слепо катилась Лахса к Дирингу, куда влекло ее сердце.
Котел стоял недвижим – три глухих, непроницаемых яйца в скорлупе из железа. Мужчины пытались взломать опоясок между возами и не сумели, не поцарапали даже. Гладкое, литое, хотя и нетвердое на ощупь вещество перемычек не поддавалось ножам. Тугие стенки прогибались внутрь и вновь расправлялись. Ноздри дымохода и трубы перестали выдыхать пар и дым, зубчатые опоры скалились мертво, точно челюсти черепа гигантской ящерицы. Котел не рокотал и не шевелился. Впрямь, что ли, умер?..
Лахса забыла о страхе и, не чувствуя боли, обдирала кулаки о шершавое железо. Не заметила, пока колотилась в беспробудные пластины, как отворилась дверь. Словно зевнула зубастая пасть и обронила что-то на землю…
Илинэ спрыгнула!
Счастливая Лахса бросилась к дочери с бурным плачем. Обняла, не веря, обнюхивая, ощупывая в новых боязнях – не поранена ли, не хвора ли Илинэ?
– Со мною все хорошо, – пробормотала дочь, мягко отстраняя Лахсу, – погоди, матушка, потом… потом. – Растерянные глаза перебегали с лица на лицо лихорадочно, будто никого не узнавали.
– Пойдем, – потащила девушку Лахса. Она тоже чувствовала и вела себя странно. Женщине казалось, что маленькая дочка заблудилась в лесу, но вот вышла к людям, и надо скорее вести домой, успокоить ненаглядную, накормить. Подумывала уже, что вкусненького сготовить, и сердилась – вот встала столбом, не утянешь!
– Пойдем же!
– Нет, я должна…
Илинэ наконец слабо улыбнулась всем – матушке, Манихаю, Дьоллоху, Айане… Олджуне, Уране, Тимиру, Модун… еще кому-то, еще… Жалость остро засела в груди, не давая вздохнуть. Медленно возвращалась, стучала в кончики пальцев остуженная кровь.
Блаженное лицо Лахсы вдруг вытянулось и померкло.
– А где… Атын? – спросила, заикаясь.
И окружили люди, загомонили, перебивая друг друга.
– Атын! – взголосила Урана.
– Атын! – заплакала матушка.
– Атына где потеряла? – заскрежетал зубами Тимир.
– Что с Болотом? – хмурилась Модун.
Не решаясь спросить о Соннуке, дергала за рукав Олджуна:
– Они все там, внутри?
– Они живы? Живы?! Говори, не молчи, Илинэ!
– Говори!!!
– Живы, – разомкнула губы. Мотнула головой и сама ожила, огляделась тревожно: – Выйдут и всё расскажут… А мне надо спешить.
В голосе Илинэ, обычно спокойном и тихом, появилась незнакомая твердость, и люди отступили. У потрясенной Лахсы словно зрение прояснилось – другими глазами увидела дочь. Выросла… Совсем взрослая стала… Ох, как же хотелось матери обнять свою девочку крепко-крепко, не пускать никуда, вокруг обвиться, мешаясь в ногах – неужто перешагнет?.. Отошла, плакать не смея.
Никто Илинэ не держал, не спрашивал ни о чем. Тимир запоздало окликнул:
– Коня моего возьми!
Махнув рукой у березовой рощи, девушка исчезла с глаз.
– Самострел! – простонала Олджуна глухо, зажимая ладонью рот. Встретила взгляд Айаны и поняла: знает. Все знает о самостреле, заряженном Сордонгом на кровь Хорсуна!
…А вовсе Айана не знала о крови багалыка, текущей в Илинэ. Но догадалась, что ей почему-то грозит опасность.
Илинэ лежала под тенью, раскинув руки. Люди уразуметь не могли, что случилось, почему воздух над нею сухо потрескивает и плавится с дрожью. Косы девушки расплелись, волосы вились в зыби, как кудрявые водоросли в озерной воде…
Олджуна и Айана понимали и слышали все.
Хрипло дышала взволнованная тень колдовского самострела, взведенного от холма у Диринга до холма на берегу Эрги-Эн. В туманных клубах невыносимого плена бешено мельтешили икринки грешных Сюров. Туго выгнутым луком вздувались гнев и зависть Никсика, старшины проклятого аймака. Щемящей безысходностью звенела тетива – больное дыхание жены его Кэнгисы. В страстном нетерпении содрогались стрела, наконечник и подвижный рычажок спуска – полужизни мужчин рода щук. Бесплотные, мутные, липли к скользким стенкам бывшие люди. Они ждали отчаянно, долго… И дождались.
Айана повернулась к напирающей толпе, простерла руки:
– Стойте! Не подходите близко!
– Пусть уйдут, – шепнула Олджуна. – Удали их как-нибудь. Я попробую договориться с родичами.
Айана громко сказала:
– Илинэ пока нельзя двигаться. Здесь скверное место, но все будет хорошо. – Старалась говорить невозмутимо, разворачивала Лахсу, подталкивала Урану. – Вам лучше уйти. Уходите!
