Хорсун поднялся и не дал себе роздыху, шагнул раз, другой… Сумел дойти до ближнего березняка. Тронулся б дальше, но тут раздался оглушающий звук, как если бы множество множеств кнутов щелкнули враз, и тотчас жахнули девять двадцаток ветров. Смешанные вихри обдали жгучими струями стужи и потоками палящего жара. Глотая промозгло-знойный воздух вмиг иссохшим горлом, Хорсун из-под руки глянул вверх и без сил привалился к стоящей рядом березе.
Он не успел. Холодные пальцы звезд издали последний щелчок. Юргэл и Чолбона поцеловались.
Над горной грядой полыхнуло угольно-красное зарево. Гора жрецов мощно содрогнулась. Гигантским сполохом взорвался над ней ворох ветвистых молний, и на Великий лес обрушился многорядный грохот. Примерно оттуда, где находилась Скала Удаганки, в небо с невероятной скоростью устремилась, бешено извиваясь, багровая змея. На голове ее волчком крутился бугристый колоб величиною с луну, вылепленный изо льда и снега. Хвост змеи окружала свита черных смерчей.
А над соседней с Дирингом березовой рощей сумасшедшими качелями замоталась длинная тень. Ее ничего не отбрасывало, она жила в воздухе сама по себе, раскачивалась и раздувала бока пузырями, не плоская, как обычные тени, а раскормленная, полнотелая, похожая на громадную гусеницу в перетяжках. Рискуя лопнуть, тень тянулась к Дирингу, к Хорсуну, как ему вдруг показалось, и выла так жутко, точно внутри нее истязали кого-то бесы.
Ярые ветра и вихлястая тень разозлили всегда гневливые волны Диринга. Озеро взревело с хрипом и визгом. Тяжкая вода вымахнула из недр бурливым валом, словно лапа с когтями из пены, и ударила в пешее небо. Когти полоснули по хвосту багровой змеи, та колесом завертелась, брызжа шипящими искрами.
Грузно подпрыгивал на колесе ледяной колоб. Он вспух, раздался и уже перерос луну. Исступленно вращаясь, змея разглаживала его и подбрасывала высоко, будто в мяч играла… И все наверху исчезло в красном мареве, кроме этого студеного колоба. Слепящими лезвиями исходило из морозной глуби его пагубное излучение. Капли горящей смолы летели в смертоносных ветрах и опаляли кроны деревьев.
Хорсун поспешил отстраниться от березы – дерево пало с почти человеческим воплем, вывернув корни с дерном, как огромную волосатую ступню. Кругом в неумолчном треске и стоне крушилась и горела тайга. Вспыхивали сушняк и хвоя, дымились мох и кусты.
Все мысли Хорсуна разбежались, оставив одно: «Ты – живой человек. Ты – старейшина. У тебя Элен, люди. Иди». Между тем не то что ступить, устоять на ногах не было мочи. В теле разливалась душная слабость, дурнотой выворачивало нутро. Он сел и оперся о поваленную березу. Еле переводя дух в метельных порывах, услышал снизу нарастающий гул. Через миг гром стал подобен бою двадцатки табыков, пошитых из шкур Водяных быков. Орто садануло изнутри и сотрясло снаружи, вздыбило в судороге и корчах. Подземные толчки и удары взрезали в зыбком дерне горячие трещины.
Странно измененное зрение Хорсуна будто воспарило над долиной. Все виделось ясно как на ладони. Среди пыльной пурги, под деревами, согнутыми, точно трава на ветру, возле шатких юрт метались сраженные ужасом люди, звери и птицы. Над землей неслись кучи лесного хлама, песка и камней. Штормовая буря прихватывала на лету беспомощную живую плоть, катила по дворам и аласам, швыряла из стороны в сторону, била о холмы и подножия гор. Гибельные лучи ледяного колоба в свирепой облаве гнали сущее в объятия смерти.
Диринг выбросил на берег горящие культи коряг, и голубые огни понеслись по гребням взъерошенных волн! В них замелькала рыба – мшистые щуки, ослепшие караси. Неведомо как оказались в озере и речные окуни, чьи красные плавники пылали. Кишащее рыбье варево, словно пестрые рысьи шапки, всплыло вверх брюшками.
Дыша зловонным паром, озеро начало проваливаться, раздвигать бурлящие створы. Низинные пучины открыли костистое дно в издырявленной шкуре гнилого ила, ощетиненное острыми краями впадин, жерлами пропастей, объятых жарким туманом… Из разверзнутой бездны вырвалось огромное чешуйчатое тело!
– Мохолуо, – просипел Хорсун, не в силах стронуться с места.
Хрипя с легочным свистом, несчастное чудовище неуклюже зашлепало к берегу на обожженных ластах. На полпути с жалостным рыком разинуло ороговелую пасть, не теснее дверей в Двенадцатистолбовой юрте, и вывалило обваренный язык. В клокочущей глотке нежно-розовой пеной вскипали легкие…
Вскинув змеиную шею, гигантская ящерица рухнула в чавкнувшую хлябь и засучила ластами. Длинная морда дернулась, блеснул перламутр брюшной чешуи. Ошпаренные глазищи белели, как оловянные мисы… Околела… Не попусту Олджуна спрашивала о Мохолуо. Знать, видеть довелось эту жуть.
Сквозь свистящий вой ветров Хорсун с изумлением прислушался к частому стуку – неужто какой-то хладнокровный дятел выбивает на лесине дробь? Обыденное потрясало нынче больше невозможного. Не тотчас сообразил, что в собственной его груди колотится всполошенное сердце.
