Действие обезболивающего укола закончилось, боль снова вернулась и мысли стали путаться. Бедная Фелисити, она не заслужила подобной смерти. Никто такого не заслуживает. Коллеги-индийцы имеют большие семьи, и надо им помочь. Остаться без кормильца в этой стране - вот настоящая катастрофа. Но сначала нужно самому встать на ноги.
Мне снова захотелось испытать острое чувство свободы и отрешенности от бренного тела, ничем не стесненный полет, происходящий за гранью бытия, но все же связанный с материальным миром незримыми нитями. Наверное, я даже смог бы снять с шеи погибшей Фелисити золотую цепочку - настолько осязаемым был увиденный мною мир.
Стараясь не думать о боли, я полной грудью вдыхал запах распускавшихся за окном тропических цветов и слушал далекие гудки автомобилей. Я сомкнул веки, и постепенно перед моим мысленным взором возник глубокий колодец из черного, замшелого камня, на дне которого крошечной яркой точкой отражалось лазурное небо.
Взгляд скользил по стенам колодца, углубляясь все дальше и дальше от поверхности, оставляя позади все посторонние звуки и краски. Глубина раскручивалась перед мысленным взором, подобно пестрому калейдоскопу, вспыхивая угольно - черными и ярко-голубыми искрами. Моё тело как будто наливалось силой, к ногам возвращалась чувствительность, и я представил, что могу сам встать с кровати.
Герберт: Иван Грозный. Москва, Кремль, март 1582 года
Я представил, что могу сам встать с кровати, и внезапно понял, что нахожусь в непривычном для последних дней сидячем положении. Боль в спине поутихла, перестали бить молоточки в вывихнутом плече. Приоткрыв глаза, я вздрогнул, ощутив себя в незнакомой, чужой обстановке.
Пахло свечным воском, полынью и яблоками. Прямо напротив меня располагалась обитая железными полосами низкая дверь, справа в каменной стене возвышалось стрельчатое окошко с мозаичным стеклом, сквозь которое робко пробивался сумеречный свет. Глаза постепенно привыкали к полумраку сводчатого помещения, озаренному несколькими десятками толстых, потрескивающих свечей. Откуда-то тянуло сквозняком, и колеблющееся пламя отбрасывало на стены причудливые тени. Поёживаясь от озноба, я перевел взгляд вниз.
Темно-вишневый, чуть побитый молью бархат расшитого золотым позументом одеяния. Из отороченных собольим мехом рукавов высовываются старческие кисти с опухшими суставами пальцев. Два массивных золотых перстня на правой руке и три - на левой, запястье которой охватывал кожаный шнурок с висящим на нем медным крестиком. Неужели это мои руки?
- Что изволите, государь-батюшка? - услышав молодой, приятный женский голос, я вдруг испытываю неведомое доселе потрясение. С глаз будто спадает пелена, и я понимаю, что никакого Герберта фон Шлиссена не существует. Я - русский царь Иван IV Васильевич, восседающий на троне в малой Кремлевской зале.
Я знаю, что в 51 год выгляжу глубоким стариком. Мое лицо испещрено морщинами, под глазами огромные мешки. Слабое зрение заставляет меня всё чаще прищуриваться, но при этом все равно заметно, что левый глаз больше правого. Тяжелый нос потомка Палеологов, брезгливо-чувственный рот, окаймленный рыжей, с черным оттенком бородой - это лицо отражается в висящем справа от двери серебряном зеркале. Отложения солей в позвоночнике почти превратили меня в окаменелость - каждое движение причиняет страшную боль, вынуждая ходить сгорбившись, шаркая ногами в кроваво-красных, подбитых серебряными подковами, сапогах.
Я поднимаю тяжелую после сна голову и бросаю прищуренный взгляд влево, где у выложенной изразцами стены стоит моя последняя жена. Молодая государыня Мария Федоровна, в девичестве Нагая, отчего-то выглядит испуганной, но всё равно очень хороша собой.
Ее русые, с пепельным отливом волосы убраны в расшитый золотыми нитями платок из тонкого полупрозрачного шелка. Красивая, статная двадцати девятилетняя царица одета в широкую голубую ферезею с длинными, стянутыми в запястьях рукавами, застегнутую дюжиной золотых пуговиц. Голову Марии венчает шапочка из синей парчи, унизанная крупным жемчугом.
На изразцовую стену падает тень пюпитра, на котором лежит застегнутая Библия и бронзовый колокольчик. Я протягиваю к нему левую руку, но не успеваю позвонить - дверь со скрипом распахивается, и в залу входит думный дьяк Висковатов. Поклонившись у порога в пояс, он подходит ко мне и, снова согнувшись, протягивает на вытянутых руках кованный серебром ларчик.
- Государь, спешу молвить, что повеление твое выполнено неукоснительно и в срок! Все готово, как ты и приказывал! - редкая бородка дьяка воинственно топорщится, а круглые совиные глазки раболепно глядят на своего государя.
- Подожди, дьяк. Негоже царице оставаться одной. Позови-ка сюда стрельца! А ты, государыня, присядь, не закончили мы еще разговор, вишь, сморило меня,- я недобро усмехаюсь. - Яблок поешь, что ли, раз скоромная пища не мила!
- Сам неси, чай, не переломишься! - говорю я, отстраняя ларец, с трудом поднимаюсь с трона и жестом указываю дьяку на дверь.
Ульрих Шмидт. Вадуц. Лихтенштейн. 15 февраля 1980 года
