Ярчайшая вспышка заставила ее рухнуть на колени. Из упрямства Кариэль не выпустила эфес клинка. Меч пронзительно скрежетнул по полу; ей больше всего хотелось закрыть глаза и вжаться лбом в прохладную плитку — и заткнуть уши, чтобы не слышать гневного командирского вопля. Но рукоять выпустить было нельзя… Справа от нее Закиил лежал на спине, откинув оружие подальше. Он часто хватал ртом воздух — Кариэль видела напряженные жилы на его шее, знала, что долго не выдержит, его выжжет… Нет, Закиил слабее ее, горазд только на словах драться да фехтовать, а так — весь трясется, широкая грудь ходуном ходит. Куда уж ему с небесным светом справиться.
— Ладно, мы перестали! — рявкнула Кариэль. — Я виновата! Я сдаюсь!
Responsio mortifera¹, определенно. Она знала, что именно этого от нее ждут, что нужно показать смирение. Сыграть раскаяние. И бросила меч, прежде чем крик вырвался из горла — смогла смолчать.
Давление тут же спало, но, поднимая глаза на командира, Кариэль думала, что в этой дуэли безоговорочно победила.
***
Утром за ней пришла Нираэль — в коридоре раздался, эхом зазвучал ее голос, недовольно повышенный, звучный, и Кариэль чутко вскочила с узкой холодной кровати, приникла к решетке, окружающей клетушку, в которую ее засадили. О, это было худшее наказание: сидеть за оградой, точно певчая птичка, пойманная для капризного монарха, неспособная расправить крылья и взмыть высоко, наслаждаясь течением ветров. Надежда вспыхнула в груди ярким ночным костром. Она увидела Нираэль издалека, тонкую, но решительную, в повседневном белом платье, по крою напоминающем греческий хитон, но с мечом на поясе; она подошла ближе — платиновые волосы разметались, медовый взгляд обжигал, а каждая черточка знакомого лица словно бы заострилась.
Ее вывели, немного подтолкнув в спину, несильно, почти неощутимо, но это почему-то въелось в память, и Кариэль стала грызть обида крысиными кривыми зубами. Но наверняка хмурый с утра стражник всего лишь торопился разделаться с ней и вернуться в караулку, где можно подремать в предрассветный серый час, потому Кариэль отбросила эти мысли, стараясь отделаться от них как можно скорее.
Закиила она не видела, но полагала, что он где-то рядом, может, за стенкой прямо мается в своей личной тюрьме. В карцере было тихо, светло и чисто — можно вжаться спиной в белую стену и долго думать, копаться в своих мыслях, перебирать воспоминания. Кариэль ненавидела бездействие, но покорно сидела на койке с хрустящими простынями, считала минуты и часы. Всю ночь провела как скорбный надгробный памятник, стерегущий неприкаянные мысли: о таких пристало бы исповедаться, будь она человеком, но среди ангелов не было ни священников, ни святых.
Коридор длился бесконечно; Кариэль косилась на окна, радуясь скромному садику — там пышно цвели нежные розы. Отпустить ее не могли без речи, на которую капитан точно потратил не один час — лучшая из тех, что она от него слышала, вылизанная, правильная, по всем канонам. Кариэль стояла, сверля взглядом пол, трещинку на плитке, маленькую, совсем незаметную, пока над ее головой громыхали слова вдохновленного капитана. Ей рассказывали про ответственность, про то, что держаться нужно за сослуживцев крепко, что меч против них поднимать — последняя подлость… Кариэль не слушала, она безмолвно, безучастно переносила все, что ей твердили. В школе над ней так же часто нависали учителя, и едва ли что-то изменилось, только время сквозь пальцы протекло…
Не то чтобы карцер и разъяренный капитан Кариэль так сильно понравились, но она предпочла бы снова вернуться в прохладную одиночную камеру, а не чувствовать разочарованный взгляд, которым сверлили ее спину. Между лопаток неуютно свербело, и Кариэль мягко выпустила крылья, чтобы закрыться и спрятаться за ними, а заодно проветрить: всю ночь в душноватой камере она, привыкшая спать с распахнутым настежь окном, мучилась бессонницей и мечтала о свежем ветерке. Кончики маховых перьев волочились за ней, как мантия, едва касаясь брусчатки. Карцер остался позади.
Город Архангелов понемногу пробуждался, на востоке восставал из золотисто-лимонной дымки большой пылающий диск, ворочался, взбирался по пяди к середине неба… На взгорье на краю города вздымался, как морская волна, густой зеленый сад, по-настоящему первозданный, и Нираэль вела ее туда, в место их первых свиданий, но оттого становилось не радостно, а печально. Возвращаясь мыслями назад, во время, когда она обычным рядовым поступила в армию, полная надежд, и едва познакомилась с Нираэль, Кариэль хотела взвыть, по-волчьи поднимая голову. С тех пор прошло много времени, позолота с мечтаний облетела. А вот на крыльях — так и не появилась.