Она, признаться, всегда любила эти места: просторы полей, темные дубравы, людские селения, в которых народ живет темный, но по-простецки великодушный. Любила до того, как все искорежило войной. Ведь потом были огонь и меч, побоища, крики, строевые гулкие песни, вой людей, бегущих на них — в такие моменты Кариэль хотелось взлететь ввысь, но она силой себя удерживала; были бесконечные споры, соглашения и встречи, были тоскливые глаза инквизиторов, с которыми она, случалось, работала, уставших от крови и дознаваний.
— В любую войну они примешивают веру, которой мы их научили, — твердила Кариэль, разочарованная и злая; знала, что ее не слышит никто, кроме Нираэль и свободного беззаботного ветра, гуляющего в саду и оглаживающего ей лицо теплом. — Удивительно, а Папа знает, что на его стороне сражаются ангелы, раз Гуса Антихристом они кличут во весь голос?
Нираэль, помедлив, выдохнула что-то: «Знает». И по всему телу прокатился тот же жар, что заставил Кариэль взлететь на стол и кричать отчаянные громкие слова, вызывая на дуэль Закиила.
— Нас разбили, императорскую армию — в пыль, кардинал бежал — только пятки сверкали, все растерял,² — созналась Кариэль, точно сама была виновата. — Мы отступали, потому что крестоносцы кинулись прочь, как малые дети, наплевав на все превосходство: и числом, и положением. Отступали, а я все думала, почему мы не образумим этих людей, во всю глотку кричащих про то, что они — дети Божьи, бьющихся во имя нас. Разве этого хотел Рай? Мы научили их вере, чтобы дать надежду, чтобы им было, куда обратиться, когда рядом никого не будет, а они…
Кариэль смутно знала, что те же слова ее родители кричали на ступенях Дворца Архангелов, взывая к архистратигу Михаилу с той же надеждой и доверием, с каким к нему обращались люди — те самые, что резали своих братьев в религиозном исступлении. О, Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio!..³
— Потому, вернувшись, мы решили выпить вина, — закончила она, сбившись. — Не за победу, а от горя. Хотя крови уж было достаточно, за многих изливаемой…⁴
— Тебя расстраивают их смерти, я понимаю… — несмело предположила Нираэль, но замолчала. Гораздо приятнее она была, когда не пыталась давить милосердие и притворяться. — Люди хрупки, как обожженная глина. Такими их создали, так и должно быть.
— Они… приводят меня в отчаяние, — пробормотала Кариэль. — Я не понимаю, для чего они делают это, грязнут в бессмысленных убийствах. Мы сражаемся с демонами, искореняя зло, мы защищаем их души, но люди бьют таких же людей. Таких же отцов и сыновей, как и они. Они просто… говорят на разных языках. Или молятся иначе.
Странные языки людей до сих пор заседали у нее голове, она привыкла мыслить их фразами, грохочущими пугающими звуками, грубыми словами. После такого родной енохианский казался непривычным, звучал тяжело, словно она, пробыв столько в мире смертных, начала его забывать.
— Разве это важно? Они извратили все, что было дано: Инквизиция, сребролюбие в храмах, религиозные споры, убийства, совершаемые во имя… нас. Разве это имеет какой-то смысл? Они лишь ищут себе жертв, выдумывают козни диавольские там, где их нет! Они безумны, разрушительны. Помнишь тех добрых людей?.. Их вырезали, уничтожили! А они заменили одно слово в молитве?⁵
— Люди… бывают злы, порочны и сбиты с пути, — выдала Нираэль. — Мы можем лишь направлять их и проповедовать, но послушают ли они — их выбор. Всегда есть дарованная им свобода: поддаться козням Ада или последовать высшему совету и принести благоденствие…
— Да, верно! Куда уж мне судить грешников. Господь узнает своих!⁶ — резко кивнула Кариэль, чувствуя абсолютную беспомощность.
Нираэль не видела битву при Безье — первое сражение в мире людей, которое Кариэль изведала, убившее в ней частицу чего-то важного. Потому Нираэль согласно улыбнулась, радостно, облегченно, страшно напоминая Кариэль ее учителя, пенявшего ей за недостаточное прилежание; подобная улыбка крайне редко появлялась на его суровом, точно высеченном из камня лице. Нираэль тоже иногда напоминала ей изящную статую, такую настоящую, истинную красоту — Кариэль видела подобные, сотворенные лучшими мастерами. В иное время ей хотелось верить, что за холодным камнем бьется горячее живое сердце.
Коротко выдохнув, Кариэль одна пошла обратно к воротам. Больше всего она мечтала выспаться и отмокнуть в ванной, а не беседовать с Нираэль о людях, которых та никогда не понимала — потому и закрылась в кабинете. Последний раз она была в их мире, когда римляне резали первых христиан, забившихся в норы, но с тех пор почти ничего не изменилось.
Эту беседу они повторяли не впервые, а Кариэль все кричала каждый раз, преисполненная ужасом. В Раю время не двигалось.
***