— Что ж, умение признавать свои ошибки — добродетель, — тактично согласилась Нираэль, кашлянула. — Я рада, что ночь в уединении тебе помогла. Это было справедливое наказание.
Кариэль промолчала. После заклинания, расцепившего их с Закиилом, до сих пор ныла голова, когда она особо резко и решительно двигалась, но Кариэль понимала: порядок есть порядок, а они драли друг друга, как бешеное зверье, такое для солдат недопустимо…
Утренний город умел поражать. Они шли пешком, а сверху летали крылатые тени, быстрые, сильные, стремительные. Кариэль и сама хотела бы взвиться, но она знала, как Нираэль любит неспешные прогулки — странная привычка, необъяснимая для многих ангелов, без памяти влюбленных в небо. Но Нираэль признавалась, что ходьба помогает ей сосредоточиться — у Кариэль получилось лишь глубже закопаться в колючие терзания. Но она переносила прогулку легко, любезно подстраиваясь под неспешный шаг: в мире людей не дозволялось часто расправлять крылья, она к земле привыкла.
Город плавно перетек в сад, что они даже опомниться не успели. Преодолеть несколько крутых лестниц — испытание, в котором они схитрили, пролетев ступени, — и вот их встречали изящные, кажущиеся легкими и невесомыми ворота. Люди до сих пор искали райский сад, родной Эдем, но правда была в том, что его просто выжгли — величайший провал ангелов, как они привыкли считать, ведь не смогли же они сохранить его от проползшего Змия. Но они не умели просто уничтожать и оставлять пепелище, потому возвели великолепный пышный сад прямо на окраине города Архангелов. Памятник и назидание.
Они с Нираэль когда-то любили бродить тут по незаметным тропинкам, наслаждаясь тишиной и пением птиц — после полей сражений такое было особенно ценно, и Кариэль становилось действительно жаль первых людей, лишившихся сказочного сада и отправленных в грязный враждебный мир за стенами Эдема. Они забредали в неизведанные дебри, немного отпуская себя, и строгость Нираэль стиралась, исчезала. Это было самое лучшее место, чтобы вернуться к дикости и естественности.
В свое время Кариэль долго расхаживала по саду, пытаясь понять, где стояла злополучная яблоня, а после решила, что она должна была гордо торчать прямо по центру — не зря же, внимательно воссоздавая сад в мельчайших деталях, прямо в его сердце оставили заметную проплешину. Словно выжженное пятно. Она любила приходить сюда, смотреть на мертвый клочок земли и думать, был ли в этом какой-нибудь смысл. В создании человечества.
Кариэль остановилась и привалилась спиной к дереву, скрестив руки на груди. Над ней шуршала зеленая крона. Полное спокойствие окутывало сад с мягкой, ласковой любовью. Сладкоголосо пели птицы и блестело солнце в колышущейся листве, однако все мысли занимала неопознанная, но тяжелая тревога, камнем лежащая на груди. Молчать долго она не смогла, выдохнула все Нираэль, изворачивая душу наизнанку — исповедью. Рассказала про мир людей, умирающий, безумно выгрызающий себя изнутри — про все, что она видела за последние годы.
— Так вот что тебя расстраивает? — переспросила Нираэль, вскинула в непонимании соболиные брови; она стояла, не расхаживала, как Кариэль во время печального рассказа, приминая вечно молодую траву. — Дела смертных, с которыми ты проводишь столько времени? Я всегда считала, что они дурно на тебя влияют… Где ты была последний раз? Во Франции? Я слышала, ты близка с Орлеанской девой… была.
Хотелось ответить колкостью, но здесь такое не позволяли. Кариэль закрывала глаза и различала во тьме сомкнутых век тонкое девичье лицо, скривленные в очередном упрямстве губы, глубокие глазищи, выбившийся непокорный локон, вьющийся на ветру — чистая медь. Кариэль ясно помнила ее высокий голос и как плечи дрожали под грузом доспеха не по размеру и ответственности не по годам. Ее невозможно было не любить, не восхищаться ей — Кариэль мечтала научиться однажды так же вести целую армию, народную, громкоголосую, устремившую взгляд на одну фигурку во главе, истово размахивающую сияющим мечом. Столь же отчетливо она помнила, как толпа то ли рыдала, то ли изрыгала проклятия, когда запалили костер.
Все безвозвратно сгинуло в огне, и Кариэль ничего не могла поделать — это потрясло ее, словно молния ударила.
— Я была на войне, — огрызнулась Кариэль, чувствуя, как ядовитое нечто хладно растекается на сердце; сжала кулаки. — Так ли важна страна? Они все время переделывают границы, двигают их, режут земли ломтями; ты права, они ненадежны, мимолетны… Нас всех направили из Франции в Чехию после казни Жанны — там тоже все горит, пылает. Они снова и снова отправляют войска, объявляют крестовые походы один за другим, даже когда все говорят о мире. Люди запросто предают друг друга, нарушают союзы, и вот они бьются уже не с врагом, а между собой, сражаются и кладут тысячи людей из-за размолвок их главарей…