Никогда еще тишина в Обители не бывала такой оглушительной.
Алуэтт сидела в тесной кухоньке, сложив руки на коленях. Отец устроился напротив. Он опустил взгляд на свои ладони, лицо его было твердым и непроницаемым, как скала, а коротко остриженные волосы в свете единственной на кухне лампы, висевшей как раз над головой, льдисто светились.
Когда десять минут назад они вернулись с Зыбуна, он произнес всего пять слов:
– Присядь, Алуэтт. Мне нужно подумать.
Сестры еще скрывались за запертой дверью Зала собраний, и они сидели на кухне вдвоем. Молчание разбивали лишь изредка падающие в раковину капли воды.
Алуэтт несколько раз порывалась заговорить, но отец, подняв палец, шикнул на нее с несвойственной ему яростью. Прежде он никогда так не сердился на дочь, – во всяком случае, раньше девушке ни разу не доводилось видеть, чтобы руки у него дрожали.
Алуэтт привыкла к немногословности отца. Но сейчас… Сейчас все было иначе.
Ужас приморозил Алуэтт к сиденью. Она в страхе ждала его упреков, может быть – крика. И в то же время боялась, что отец не заговорит вовсе и они так и просидят остаток дня – двойная звезда на безмолвной орбите.
Они молчали, и в голове Алуэтт бурлили, всплывая пузырями, воспоминания этого долгого дня.
Толпа на рыночной площади. Ужасная казнь гувернантки. Гигантские деревья и загадочные могилы в лесу Вердю. Взгляд Марцелла. Его зеленовато-карие глаза, в которых столько доброты и печали. И секретов.
Он больше не был для нее Марцеллом. Она больше не сможет так о нем думать. Отныне и навсегда он будет
А потом Алуэтт вспомнила, что произошло на Зыбуне.
Как отец волок ее сквозь толпу.
И как статуя рухнула, придавив мальчика.
А ее отец…
– Папа, как ты сумел поднять статую?
Вопрос вырвался у Алуэтт сам собой. Она даже и не собиралась его задавать.
Несколько очень долгих мгновений спустя отец взглянул на нее. На этот раз его палец не призвал дочь к молчанию. На этот раз его глаза впились в лицо Алуэтт. Глубокие, темные, мерцающие глаза. В них чудился миллион вопросов. Миллион упреков. Или, хуже того, миллион разочарований.
Как бы то ни было, от его взгляда у Алуэтт свело тревогой живот, а горе сжало сердце. Ей вдруг захотелось сползти со стула и свернуться в комочек на кухонном полу.
– Надо же было спасти ребенка, – выговорил наконец Гуго и снова опустил глаза.
Она благоразумно сделала вид, будто не заметила, что отец не ответил на ее вопрос: он объяснил,
Алуэтт никогда не сомневалась, что ее отец силен, но сегодня на Зыбуне произошло нечто небывалое: он сумел в одиночку поднять огромную бронзовую статую, с которой не совладали трое мужчин и тот тощий парнишка в черном плаще с капюшоном.
Откуда у отца такая сила?
В поисках ответа на свой вопрос Алуэтт бессознательно перевела взгляд с белой головы отца на его правый бицепс. Рука была скрыта рукавом, но и сквозь ткань она различала контуры пяти выпуклых значков-пупырышков.
24601.
Тюремная татуировка.
«Вот откуда такая сила, – сообразила девушка. – Если только дело не обстояло еще хуже, если не эта самая невероятная сила и привела его на Бастилию».
Отец снова поднял глаза, но теперь они были затуманены. Он будто проснулся и растерялся при виде окружавшей его яви.
– Папа? – прошептала Алуэтт.
Моргнув, Гуго Торо расправил широкие плечи:
– Нам придется уйти отсюда, и очень скоро. Может быть, даже завтра.
Ошеломленная Алуэтт уставилась на него.
– Я должен позаботиться о твоей безопасности, – продолжал он. И Алуэтт вдруг показалось, что отец говорит вовсе не с ней, а словно впал в транс и беседует сам с собой. – Теперь он знает, где я. Другого способа нет.
Алуэтт не понимала, о чем он толкует.
– Рейхенштат достаточно далеко, – продолжал бормотать отец, вставая и меряя шагами маленькую кухню. – Может быть, надо было сразу увезти тебя туда.
Брови Алуэтт от изумления взлетели на лоб.
– Рейхенштат?
