И тут сестра опустила руку в карман, достала длинную нить металлических бусин и протянула ее девушке:
– Вот, смотри. Знаешь, что это?
– Ваши четки? – сказала Алуэтт.
Зачем принципаль Франсин показывает ей четки? Алуэтт миллион раз их видела.
– Нет, это твои четки.
Алуэтт подняла взгляд от бусин к Франсин.
– Что? – Голос у нее дрогнул.
– Это твои четки, – повторила сестра.
– Но… как же? И почему?
Принципаль Франсин коротко, скупо кивнула. И пояснила:
– Да потому, что ты теперь – одна из нас. Ну, вернее, скоро будешь, когда примешь последний обет, для чего, как тебе известно, требуется время на подготовку. Но четки я хочу отдать тебе уже сейчас.
Девушка потрясенно молчала, пока сестра, склонившись, торжественно надевала бусы ей на шею. Тяжесть ожерелья была весомой, значительной. Оно оказалось тяжелее, чем представлялось Алуэтт. Она словно бы ощутила груз ответственности, воплощенный в этих четках.
Подняв дрожащую руку, Алуэтт поймала металлическую бирку на груди. На вид точно такую же, как и у всех сестер. Но, перевернув ее, вместо «Жаке», «Франсин» или «Мьюриэль» она прочла: «Маленький Жаворонок».
Затаив дыхание, Алуэтт водила пальцами по выгравированным на металле буквам. Ей надо было увериться, что они настоящие. Что четки ей не приснились. Хотя этот сон она видела много лет. С тех самых пор как они с отцом попали в Обитель и Алуэтт узнала про ее обычаи и священную миссию, девочке грезилась эта великая минута.
А теперь вот все случилось на самом деле.
Алуэтт ждала взрыва радости, думала, что ее будет просто распирать от гордости. Она наконец-то добилась своей цели. Стала сестрой. Полноправным членом Обители. Но где же восторг? Чувство победы? Ей бы похвалить себя за усердие, которое она неизменно проявляла на протяжении последних двенадцати лет.
Однако какое там! Алуэтт сейчас могла думать только о последних двенадцати часах. О том, как она нарушала правила. Предавала сестер. И отца. Как тайком покинула Обитель, никому не сказав ни слова.
И более того, завтра собиралась проделать это снова.
Ничего не ведая об обуревавших девушку чувствах, принципаль Франсин вновь отрывисто кивнула и – что делала чрезвычайно редко – наградила воспитанницу улыбкой:
– Добро пожаловать в наши ряды, сестра Алуэтт.
Алуэтт тоже растянула губы в улыбке и сумела с энтузиазмом ответить:
– Спасибо! Большое спасибо!
Но сейчас она меньше всего чувствовала себя полноправным членом Сестринской обители.
Едва ее укрыли тени Трюмов, Шатин сдернула с головы капюшон и упала на колени, судорожно втягивая в себя воздух. Всю обратную поездку на круизьере она чувствовала, что задыхается. Стены проклятой машины смыкались по миллиметру в секунду, и ей уже стало казаться, что они раздавят ее насмерть.
Расстегнув молнию плаща, она впустила под одежду холодный воздух. Впервые в жизни Шатин было слишком жарко, и жгучий ветер латерранской ночи непривычно освежал ее.
Ни за что нельзя было соглашаться на ту глупую игру. А ведь до сих пор все шло замечательно. Ей все удалось. Она получила те самые сведения, которые нужны были генералу.
– «Притворись девушкой», – зашептала она, с издевкой передразнивая Марцелла. – «Ты будешь Алуэтт». Тьфу! – Она сплюнула. – Да я лучше сдохну, чем стану этой лупоглазой маленькой девицей, которая еще вдобавок живет среди дезертиров.
Сама не зная почему, Шатин не доверяла этой девчонке. Хоть и видела ее всего несколько минут в коридоре Седьмого трюма, когда та удирала. Однако чуяла, что с Алуэтт надо держать ухо востро. А нюх редко ее подводил.
Когда холод наконец успокоил девушку, она встала, застегнула плащ и, натянув на голову капюшон, снова стала прежней Шатин. А не той краснеющей неуклюжей дурындой из круизьера, в которой сама себя не узнавала.
Закатав левый рукав, она отстучала на «пленке» доступ к сделанной на Торбее записи. Запустила воспроизведение и стала внимательно слушать, дожидаясь начала разговора между Марцеллом и Мабель. Но в ее аудиочипе слышался только шум помех. Она опустила взгляд на экран – там мельтешили цветные пиксели.
О Солнца! Мятежники как-то сумели заблокировать сигнал. Позаботились о том, чтобы ничего нельзя было записать.
Шатин, застонав, стерла бесполезный файл.
Придется просто вспомнить все, что было сказано.
Девушка вызвала генерала д’Бонфакона по аэролинку. Шатин не ожидала, что он ответит. Час был поздний, и она собиралась просто оставить сообщение, что вернулась с хорошими новостями, но через несколько секунд на экране появилось лицо генерала.
– Добрый вечер, Ренар, – произнес он все с тем же изысканным выговором. Неужели второе сословие иначе говорить не умеет? Как резко и надменно это звучит.
– Добрый вечер. – Шатин старалась подражать его интонациям, но получилось глупо.
– Надеюсь, твое появление после комендантского часа означает, что ты усердно собираешь для меня информацию.
Шатин распрямила спину, словно уверенная осанка могла передаться через аэролинк.
– Именно так.
Губы собеседника дрогнули в улыбке.
– Отлично, тогда докладывай.
