– Видите ли, падре, я спокойно отношусь к себе как писателю. И не в восторге от своих текстов. Каждый раз, просматривая вышедшую книгу, остаюсь недоволен. Это, в общем, нормально, потому что я осознанно учусь писать. Учусь делать это как можно лучше. Но боюсь, жизни моей короткой не хватит, чтобы научиться работать так хорошо, как хотелось бы. Достичь… Ну не совершенства, это понятие слишком относительное. Но чего-то достичь. Увы, падре, я не гений. Гении могут выстреливать поразительные тексты, опираясь на недостаточный опыт. А мне приходится всего добиваться годами. Техника оттачивается быстро, а вот то неуловимое, знаете, что отличает хорошую книгу от обычной… Чтоб оно было, нужно жить. Копить личный опыт, подглядывать за людьми, впитывать новые впечатления. У меня лежат проекты трёхлетней, пятилетней давности. Лежат в черновиках, потому что я пока не могу с ними справиться. Задумки хорошие, а простейшего жизненного багажа не хватает. Не знаний, не наблюдений, а уже другого, совсем другого… Просто возраста. Тебе должно быть не тридцать, а сорок, чтобы ты мог справиться с такой-то задачей. Ты должен ощущать себя на сорок. Ничего проблемка, да? Поэтому я с определённой надеждой гляжу на креатин.
– А зачем это вам? – спросил Причер.
– Не понял. – Воровский сел прямо и взялся за канистру. – Между прочим, вы тоже умеете слушать, падре. Вот, блин, встретились два исповедника.
– Не без этого. Я хотел задать глупый вопрос – что вы получаете взамен? Кроме денег и известности, конечно.
– Да какие сейчас в фантастике деньги… – Воровский улыбнулся, разливая спирт. Улыбнулся немного устало, видимо, «исповедь» далась ему нелегко. – Так, на прокорм. Что же я получаю… Знаете, падре, бывают удивительные моменты. Подходят люди и говорят: мы прочли вашу книгу и получили огромное удовольствие, спасибо вам большое. А ты думаешь: надо же, эта мышиная возня, которую мы называем жизнью, всё-таки имеет смысл. И смысл моей жизни – глубинный, потаённый, который вдруг открылся мне через улыбки читателей, – в том, чтобы им, моим читателям, стало хорошо! Оказывается, я живу для них, ради них, повышаю своей писаниной качество их жизни. Каким-то совершенно незнакомым людям принёс радость. Гляжу в их счастливые лица и так этим счастьем наслаждаюсь – без спирта пьяный. Впрочем, спирт тоже не помешает… Держите.
Причер с благодарным кивком принял стакан, покрутил его в пальцах и сказал:
– Понимаете, я ко многим тут приставал с этим вопросом про бессмертие. И вы, прапорщик, единственный пока что на Кляксе человек, которому я без сомнений дал бы эликсир жизни.
– Польщён. Но, честно говоря, очень хорошо, что распределять эликсир не в вашей компетенции.
– Вы редкая язва, прапорщик. Да, не в моей компетенции. Но, может быть, в моей власти. Может быть.
– О-о, так у вас мания величия? – спросил Воровский голосом Кронштейна. – А страхи есть? Ночные кошмары? В постель мочитесь?
Причер даже не рассмеялся – заржал.
– Na zdorovie, господин капитан!
– Na zdorovie, господин прапорщик!
И стало хорошо. Началась ерундовая добродушная болтовня «за жизнь», байки и анекдоты. Потом в кабинете появился третий, правда, не Кронштейн, а какой-то дежурный по пирсу, а может, по кранцу, или что там ещё у флотских бывает на берегу. Дежурный сказал, что ребята пока задерживаются, а девчонки наводят марафет и скоро будут здесь. Посетовал, что сам на посту, и с удовольствием помог собравшимся употребить очередную порцию спирта, после которой хорошо стало вообще. Совершенно. Вплоть до момента, пока разомлевший и утративший бдительность Воровский не ляпнул:
– И чего вы, падре, так вцепились в этот сраный креатин?
Капеллан пару секунд глупо моргал – вспоминал, наверное, что такое креатин, с чем его едят, – и вдруг побагровел.
– Да не я в него – он в меня вцепился! – заорал Причер, потрясая кулачищами. – Ко мне все лезут с этим вонючим креатином и долбаным бессмертием! Хотят вечности и боятся её! А что бы вы думали – вечность, мать-перемать! Не говно крокодилье! Вот и лезут: думают, утешу! Да хрен! Не утешения им надо, а звездюлей!.. Во что вас бить ещё, продолжающие своё упорство?! Вся голова в язвах, и всё сердце исчахло!.. Чьё сердце? Моё! Ну не могу я, Воровский, понимаете, не могу в одиночку на себе такую ношу тащить! Помогите хоть кто-нибудь!
– И поможем! – согласился Воровский, наливая ещё.
Уже затемно к стенке подошёл дежурный бот с «Тревоги». По трапу наверх медленно поднялся усталый капитан-лейтенант. Услышал какой-то шум, наклонил голову, да так и замер, оставив ногу на ступеньке.
Со стороны портовой гауптвахты доносился нестройный и, судя по всему, пьяный в соплю хор. Голосов на дюжину. Капитан-лейтенант прислушался и разобрал слова:
