В итоге Баскин получил от Дяди Гуннара нагоняй за большие потери и орден за находчивость в трудной ситуации.
А Эндрю Вернер старался о «Декарде» не вспоминать. И не вспоминал – до того дня, когда Боровский прямо спросил, что же там случилось.
А ведь, по сути, не случилось ничего. Шрам на руке, обожжённую грудь, Пурпурное Сердце, полгода терапии – всё это Эндрю получил за то, что сумел остаться в живых. Он никому не помог, никого не выручил, ничего не добился. Только спас свою никчёмную шкуру.
Не получилось из него настоящего астронавта.
С такими мыслями он списывался вниз. То же самое думал, валяя дурака на наземных базах. Примерно то же – в тюрьме. И если бы не ощущение, что жизнь проходит зря, он вряд ли ввязался бы в авантюру с работой на контрразведку. И был очень удивлён, когда понял, что именно предательство дало ему новый шанс.
С подачи особистов Эндрю вырвался с Земли в совершенно новый космос, не тот, какой знал раньше.
В космос группы F.
Личное конфиденциальное послание от адмирала Успенского свалилось на вице-адмирала Рабиновича как снег на голову. И привело в глубокое расстройство. Во-первых, не удалось выяснить, откуда пришёл сигнал на полицейский информационный бакен. Во-вторых, текст послания оказался до того неожиданным, что Рабинович поначалу даже растерялся. Полицейский адмирал был реалистом и хорошо знал, с кем имеет дело. Официальная версия, будто Рашен слетел с катушек, вызвала у него только презрительную ухмылку. Узнав, что группа F вышла из повиновения, он сразу понял: старина Алекс наконец-то решил заняться политикой. Давно пора. По мнению Рабиновича, демонстрация силы на Марсе означала вовсе не сумасшествие русского, а начало его политической карьеры.
Как полицейский, Рабинович обязан был Рашена арестовать и предать суду. Но как живой пока человек, да ещё и семейный, он этого делать категорически не хотел. Едва с Земли пришла команда схватить мятежного адмирала, Рабинович заволновался и принялся нервно перемещать свои корабли. Разукомплектованная армия не была готова к межпланетной войне и едва годилась прикрывать Землю. Единственной силой, что могла бы в принципе ощутимо потрепать группу F, оставалась эскадра Рабиновича.
Больше всего Рабиновича мучило недоверие к информации с Земли. Гражданские власти намекнули, что Рашен сам явится к полиции в руки и первым стрелять не станет. В ответ на вопрос, а чем ещё Рашену заняться в районе Пояса, если не бить полицейских, толковых разъяснений не последовало.
Поэтому вице-адмирал не спал ночами, извёлся сам и задёргал свой штаб. То ему казалось, что группу F следует накрыть упреждающим массированным ударом, а дальше выкручиваться по обстановке. То он требовал представить какой-нибудь план, по возможности подлый и коварный, как выманить Рашена с «Тушканчика» и таким образом мятеж обезглавить. Но все идеи по управлению огнём упирались в проблему непонимания, куда стрелять. А все коварные планы захвата казались слишком шаблонными, чтобы быть достаточно подлыми.
И когда Рашен вдруг первым вышел на контакт, у Рабиновича сначала от радости гора с плеч свалилась, а потом от удивления заболела голова. Он ждал чего угодно: предложения сотрудничать, ультиматума, знаменитого русского «иду на вы», наконец. Вместо этого он получил в руки спокойный и дружественный текст, внешне ни к чему не обязывающий. Рашен просто докладывал, как его подставили, объяснял свои намерения и ничего взамен не просил.
Худшего подарка он Рабиновичу сделать не мог. Теперь полицейский должен был принять трудное решение и всю ответственность за него взвалить на себя. Борясь с желанием отдать письмо Рашена психоаналитику, Рабинович проглотил таблетку от головной боли и вывел на монитор сюжет, прилагавшийся к письму.
Внимательно просмотрев видео, он съел ещё две таблетки. Потом зашёл в медпункт и отнял у доктора бутылку спирта. На следующий день Рабиновичу было очень плохо, и эскадра наконец-то смогла от него отдохнуть. А ещё днём позже он вызвал на флагман всех старших офицеров и показал им запись, на которой огромные блестящие загогулины чужих кораблей гонялись за маленьким земным скаутом.
Когда в кают-компании утихли изумлённые возгласы, Рабинович поднял ладонь, призывая людей к порядку, и произнёс характерную для него речь, короткую и безапелляционную.
