– Ваучер. – Сказал, как бы объясняя такое поведение, Иван Игнатьевич, кивнув в ту сторону, куда убежал кот, впрочем, самого Ваучера уже не было видно, только его довольное плотоядное мурчание раздавалось откуда-то из-за шкафа в дальнем углу комнаты.
– Ну, у вас тут прям полный перестроечный набор… – Усмехнулся в усы Калина Иванович, и тут же спросил краеведа в лоб. – А стаканы-то у тебя есть?
– Най-дут-тся. – Иван Игнатьевич на всякий случай подозрительно глянул на Калинину литрушку. – Чегой-то у тебя там?
– Натурпродукт. Батин… Медовуха.
– Понятно. – Кивнул головой Игнатьич, мол, наливай тогда.
Как оказалось, дом купленный Калиной Ивановичем действительно был с историей, хоть и не очень древней. Построил его некто Филипп Ива́нов, один из первых кооператоров-маслобойщиков в городе, а было это в 1907 году.
Здесь же за домом, где теперь брошенный пустырь, густо заросший сорными крапивой да лебедой, в небольшом сарайчике находилась небольшая Ивановская маслобойня. Кооператор Филипп Степанович Иванов закупал молоко у местных крестьян, да масло бил. Потом продавал его местному купцу, а тот собирал большие партии у таких же маслобойщиков, и отправлял их пароходами в Тобольск, оттуда уже дальше маслице наше шло – в Европу.
– Вот, видишь, воспоминания одного старожила… – Иван Игнатьевич, уже немного разогретый выпитой медовухой, показывал Калине тетрадку. – Это я записывал лет пятнадцать тому назад. Дедок этот тогда ещё живой был, как говориться, в здравом уме и твёрдой памяти. Читай, читай!..
Калина напрягся, пытаясь разобрать не очень разборчивый почерк краеведа, – «У нас, у та… у тяти раньше дойных коров было дви… двенадцать…». Ну и почерк у тебя Игнатич!..
– Почерк, как почерк… Как в школе научили, так и пишу. – Хмуро пробурчал собеседник. – Дальше-то читай, видишь: «Как подоят всех, сольют молоко во фляги и везет те фляги тятя на маслозавод к Иванову. Принимал молоко обыкновенно сам Филипп Степанович, а рассчитывался маслом…».
– Ну и что?
– Да дальше, дальше!.. – Иван Игнатьевич нетерпеливо тыкал в текст пальцем. – Вот сюда, сюда смотри!
И снова Калина Иванович читает, почерк и без того небрежный, да ещё и буковки перед глазами прыгают, тоже, видать, батина медовушка даёт о себе знать, – «Мужики с окрё… окрестных сёл сеяли сами ле… лён, сами дергали с корнями. Пучками связывали, ставили, су… сушили. Молотили вальками на досках и на палатку семя ссыпали. Семя тоже возили Иванову, по нашей стороне на Кривом переулке, двенадцатый дом. Там же рядом с домом и маслобойня была».
– Ну что, твой?
– Ну да, Коммунарский, 12, раньше он Кривой был… – Сам не заметил, как зацепился Калина за строки, интересно ему стало, и дальше читает. – «На маслобойне у Иванова конь вал крутит, и получается жом и масло. Льняное хуже постного, а конопляное лучше льняного. Но самое лучшее – подсолнечное. Гречиху намелешь, и блины вкусные пекли, пшеничные-то блины с виду жёлтые, но жёсткие, а гречишные счерна, но мягкие, вкусные…». Так он ещё и постное масло делал?..
– И коровье, и постное…
– Предприниматель, стало быть…
– Ну да, кооператор. Серьёзный мужик был, работящий. Похоже, из староверов, которые после никоновских реформ сюда приходили, из Атамановых…
Потом, когда Первая мировая началась, забрали Филиппа Степановича в армию, сгинул он где-то в окопах. Жена с детьми нужду сильную терпела без кормильца, потому вынуждена была продать и дом, и маслобойню, уже перед самой революцией, Великой Октябрьской.
В маслобойне сначала кожевенная артель квартировала, а в самом доме – контора была артельная. Потом, после революции отдали дом многодетным семьям под социальное общежитие. Хоть дом и большой, но явно на такое количество народа не был рассчитан. Строил его Филипп Степанович под себя, под семью свою с небольшим запасом. А здесь, в общежитии, порой, по три-четыре семьи ютилось, в каждой ребятишек по три и более. Конечно, за эти годы дом сильно пообветшал, и не удивительно то. Твёрдо знал Калина Иванович одно – плохо, когда хозяев много, а настоящего хозяина нет, и это не только у дома – у всего: у скотины, у машины, у завода, у города, у страны, в конце концов…
В середине 90-х купил этот дом мужик из зажиточных. Как это теперь говорят – только никак Калина Иванович к этому не привыкнет – из «новых русских». Но видать, хоть и из «новых», но мужик старых правильных правил и принципов – действительно хозяин. Ничего не скажешь, дом он в порядке содержал.
Да только потом жена у него умерла, схоронил он её, тоскливо одному, вот и собрался да к детям переехал в краевую столицу. Потому и продал дом Калине Ивановичу с Людмилой, не то чтобы по дешёвке отдал, но, справедливости ради отметим, слишком цену тоже не загибал…