Конечно, усаживать в кресло взрослого парня, который не мог координировать свои движения, переносить его с места на место, купать… для деда с бабкой было тяжеловато, да и весил он уже под пятьдесят килограммов, а у них, как ни крути, – возраст. Но бабушка с дедом лелеяли Максима, как только могли: бабушка могла кормить его часами, а он кушал неуклюже, то сглатывая, то выплёвывая очередную «ложечку за маму», после этого она занималась с Максимом, развешивая на специально выпрошенной в местной школе старой классной доске буквы и цифры. Называла их по очереди, потом просила Максима показать ту или иную, и радовалась, когда он указывал правильно.
Иса постоянно, когда ходил в магазин за продуктами, покупал внуку яблоки, бананы, другие фрукты в больших количествах, приносил всевозможные «Баунти» и «Милки-Вей», словно они могли помочь излечить мальчика, потому всего этого добра в доме было всегда в переизбытке. Всё это лежало и в холодильнике, и в различных вазах, просто на столе, на окне. Другие, младшие внуки, поэтому любили приходить в гости к Максиму, собственно и сам Максим тоже сильно радовался им, жестикулировал, пытался что-то показать и рассказать, они тоже разговаривали с ним, что-то рассказывали парню, показывали игрушки, играли здесь же, рядом с его инвалидным креслом, и угощались фруктами и сладостями. А он смотрел на них, жестами и гыканьем выражал свою радость, иногда смеялся взахлеб, конечно, такое общение ему было необходимо.
Всё продолжалось так, пока Максим неожиданно не простыл. Врач определил у него воспаление лёгких. Иммунитет у парня, двадцать лет просидевшего в коляске, был ослаблен, он стал чахнуть буквально на глазах. Воспаление вроде бы вылечили, но начались проблемы с желудком, бабушка с дедом отчаянно пытались поставить Максима на ноги, но все, кто приходил к ним, начиная о родственников, кончая местным врачом, смотрели на Максима, понимая, что дни его сочтены. Конечно, никто этого никогда здесь вслух не произносил, но подспудно такое ощущение довлело над всей атмосферой в доме.
В конце концов, у парня случился сильный приступ, то всё его тело вытягивало вдоль позвоночника, как струну, тогда он корчился от боли, потом на какое-то время судороги отпускали, но повторялись, и он снова, и снова начинал задыхаться, жадно ловил воздух ртом и откашливал откуда-то изнутри кровавой слюной. Доктор, которого бабушка с дедом вызвали ночью, сделал ему укол, чтобы хотя бы снять болезненные конвульсии. Видно было, что он сильно переживает:
– Это единственное, что я могу сделать. Он минут через двадцать должен успокоиться, судороги должно снять…
– А что потом?
– К специалистам надо… Я же – только педиатр.
– Обращались, никто его не берёт. Сейчас пенсионеров-то после 70 не очень-то принимают, а здесь с такой болезнью… Кто же на себя лишнюю ответственность брать захочет…
– Да-а. – Вздыхал доктор. – Дореформировались… Наделали гипократов без клятвы…
После его укола, Максим успокоился и даже заснул. На следующий день он с самого утра лежал тихо, ничего никому не пытался сказать жестами, при этом глаза его были такими ясными и усталыми, казалось, что он сам прекрасно осознаёт ситуацию и, как бы безразлично, наблюдает её со стороны. А ближе к четырём часам, после полудня Максим совсем затих, перестал дышать.
…В конце августа на кладбище как-то особенно щемяще красиво. Листву окрестных берёз и тополей начинает понемногу золотить осень, иногда уже одиночные листья отделяются от веток и подолгу качаются в воздухе из стороны в сторону, точно ленивые качели, они медленно опускаясь на землю, будто дорогу к ней ищут, даже и не подозревая, что дорога эта ведёт к вечному покою. В небе появляется первая осенняя глубина и та неповторимая сентябрьская синева, в которую глядишь без отрыва, как заворожённый, точно выискивая там, некие откровения. Но их там либо нет, либо они так глубоко и потаённо упрятаны в этой синеве, что недостижимы нашему с вами разумению и видению.
Могилку Максиму сладили прямо у кладбищенской ограды. Мужики-копальщики убрали на время из ограды одно звено, чтобы процессии было удобнее заходить на кладбище, и теперь стояли, курили в сторонке, ожидая, когда можно будет приступать к опусканию гроба.
Несмотря на специально разгороженный проход, люди всё равно пошли в обход, через кладбищенские ворота. Так было дальше, но, видимо, никто никуда не торопился. Людей провожать Максима пришло много, все в посёлке были наслышаны о его болезни, сочувствовали, деду с бабкой, а у кого-то из пришедших тоже погибли дети – во время боевых действий в Чечне и в Приднестровье… у кого-то ребёнок был повержен тем же недугом, и они на себе сполна испытали подобное горе, и, конечно, не могли не выразить своё соболезнование.