Небо повсюду полностью

Но дело ведь не в том, что я боюсь сцены, хотя Маргарет тоже так думала. Она решила, что поэтому я и бросила занятия. Учись справляться с нервами, Ленни. Но дело ведь не только в этом! Далеко не только в этом! Когда я играю, то чувствую себя чертиком в коробке, чувствую, что меня сплющили и прижали крышкой. Единственное отличие в том, что у меня и пружины-то нет. И так уже больше года.

Джо нагибается и листает ноты (они лежат в чехле). Многие переписаны от руки. Он говорит:

– Давай хотя бы попробуем. Гитара с кларнетом – шикарный дуэт. Необычный.

Видимо, мое большое признание его не очень впечатлило. Я будто бы собралась с духом сходить на исповедь и обнаружила, что священник все время сидел в наушниках.

Я говорю: «Может, потом когда-нибудь», – чтобы он просто отвязался.

– Надо же, – улыбается он. – Как обнадеживает.

И я словно перестаю для него существовать. Он склоняется над струнами, настраивая гитару с такой страстной увлеченностью, что мне неловко смотреть. Но я все-таки не отворачиваюсь. На самом деле я таращусь во все глаза, изумляясь, как он может быть таким спокойным, таким свободным, таким бесстрашным, таким пылким, таким живым… и на долю секунды мне хочется сыграть с ним вместе. Мне хочется растревожить птиц.

Позже (он все играет и играет) туман тает от жарких лучей, и я думаю: он прав. Так и есть: я безумно грустная, и мне больше всего в жизни хочется летать.

(Найдено под камнем в саду бабули)

Мне, как обычно, не спится. Я сижу за столом Бейли со святым Антонием в руках и ужасаюсь. Мне надо упаковать ее вещи. Сегодня, когда я вернулась домой с подвигов в честь лазаньи, то обнаружила в комнате пустые картонные коробки. Мне еще предстоит вскрыть ящик стола. Но я не могу. Каждый раз, прикасаясь к деревянным ручкам, я вспоминаю о том, как она рылась в столе в поисках записной книжки, адреса, карандаша, и забываю дышать. Бейли сейчас лежит в этой коробке, совсем без кислорода…

Нет. Я прогоняю эту мысль на задворки сознания и пинком захлопываю дверь. Закрываю глаза, делаю вдох, еще один, и третий, и вот я уже внезапно смотрю на рисунок мамы-исследователя. Я дотрагиваюсь до хрупкого листка и, проводя пальцем по выцветающей фигуре, чувствую восковую гладкость пастели. Интересно, а знает ли прототип, что ее дочь умерла в девятнадцать лет? Может, она почувствовала холодный ветерок или прилив жара? Или ничего не заметила, занятая завтраком или шнурками ботинок… или что там обычного она делает в своей необычной жизни?

Бабуля сказала нам, что мама исследователь, потому что не знала, как еще объяснить, что у мамы проявился «беспокойный ген» Уокеров. Если верить бабушке, страсть к путешествиям омрачала жизнь нашей семьи уже давно и распространялась в основном среди женщин. Заболевшие бродяжничеством дамы все шли и шли из города в город, с континента на континент, от одной любви к другой: поэтому, как объяснила бабуля, мама понятия не имела, кто был нашими отцами. Мы тоже этого не знали. Рано или поздно женщин охватывало измождение, и они возвращались домой. Бабуля говорила, что у ее тетки Сильвии и сколькотоюродной сестры Вирджинии тоже была эта болезнь. Пропутешествовав много лет по всей Земле, они, как и многие до них, приходили обратно. Им было суждено уйти, и точно так же было суждено вернуться.

– А у мальчиков такого не бывает? – спросила я бабулю, когда мне было десять (к тому времени я уже могла понять, что это за «состояние»); мы шли искупаться к реке.

– Конечно же бывает, Горошинка. – Тут бабуля остановилась, взяла мою руку в ладони и непривычно серьезным тоном продолжила: – Не знаю, поймешь ли ты это, когда повзрослеешь, но так уж повелось: когда мальчики заражаются этой болезнью, никто и не замечает. Они становятся космонавтами, пилотами, картографами, преступниками или поэтами. Они уходят и не успевают узнать, что стали отцами. С женщинами сложнее. И у них все иначе.

– Как? – спросила я. – Как иначе?

– Ну, например, это ведь кажется необычным, когда матери не видят своих дочек по многу лет.

Да, тут бабуля была права.

– Твоя мама от рождения была такой. Вылетела из моей утробы – и сразу устремилась в мир. С первого дня жизни она все бежала и бежала.

– Бежала прочь?

– Нет, Горошинка, она никогда не бежала прочь. Запомни это. – Она сжала мне руку. – Твоя мама всегда бежала навстречу.

Навстречу чему, думаю я, поднимаясь из-за стола. Куда мама бежала тогда? И куда бежит сейчас? Что для нее значит Бейли? Что значу я?

Я подхожу к окну, слегка отодвигаю штору и вижу Тоби. Он сидит под сливовым деревом, под яркими звездами, на траве, снаружи, в мире. Люси и Этель разлеглись у него на ногах. Просто удивительно, что собаки появляются только тогда, когда приходит он.

Я знаю, что мне надо выключить свет, забраться в постель и предаваться мечтам о Джо Фонтейне, но я этого не делаю.