– Хочешь поиграть, Джо? – спрашиваю я, поднимаясь по ступенькам за кларнетом.
– Ни хрена себе, – доносится в ответ. Дальше следуют извинения перед бабулей и дядей Бигом.
Оказавшись на крыльце, я командую:
– Ты начинай, а я присоединюсь.
Джо кивает и берет несколько мелодичных, негромких аккордов в соль-миноре. Но я слишком расстроена для мелодичности, слишком расстроена для негромких звуков. Не могу выкинуть из головы звонок Тоби и его поцелуи. Не могу забыть картонные коробки, неиспользованные духи, закладку, которая никогда не сдвинется с места, и статую святого Антония, которая как раз движется. Не могу не думать о том, что Бейли в одиннадцать лет не нарисовала себя вместе с семьей, и внезапно мне становится так грустно, что я забываю про музыку. Забываю даже, что Джо находится рядом.
Я думаю о всем том, чего не говорила со смерти Бейли. О тех словах, что хранятся у меня в сердце, в нашей оранжевой спальне, обо всех словах в целом мире, которые остаются несказанными после чьей-нибудь смерти, потому что они слишком печальные, слишком яростные, слишком отчаянные, в них слишком много опустошенности и вины, чтобы выйти наружу. Все эти слова текут во мне безумной рекой. Я со всей силой втягиваю воздух – так, что никому в Кловере больше не остается, – и выдуваю его из кларнета одной сумасшедшей блеющей нотой, как тайфун. Не думаю, чтобы этот инструмент когда-либо издавал такой жуткий звук, но я не могу остановиться. Из раструба вываливаются годы: вот мы с Бейли купаемся в реке, в океане, вот мы уютно устроились в нашей комнате, на задних сиденьях машин, в ванне, мы бежим через лес, через дни, ночи, месяцы и годы без мамы. Я разбиваю окна, проношусь сквозь стены, сжигаю прошлое, отталкиваю Тоби, беру это идиотское растение-Ленни и швыряю его в море…
Я открываю глаза. Джо таращится на меня в изумлении. Лают соседские собаки.
– Bay. В следующий раз ты играй первой.
Возвращаясь с работы, я мечтаю о том, чтобы у меня прямо сейчас оказался в руках кларнет. Я бы пошла прямиком в лес, туда, где никто не услышит, и снова ударила бы в грязь лицом, совсем как утром.
Я сворачиваю на нашу улицу и вижу, как дядюшка Биг идет с книгой по дороге, задевая одной ногой за другую и приветствуя по пути любимые деревья. Ничего необычного, за исключением летающих фруктов. Каждый год выпадает несколько недель, когда, если позволяют обстоятельства (ветра дуют с правильной силой и плоды вырастают особенно крупные), сливовые деревья возле нашего дома проникаются ненавистью к человечеству и начинают в нас пуляться плодами.
Биг воодушевленно машет рукой с запада на восток и едва избегает тяжелого сливового снаряда.
Я машу ему в ответ, а потом, поравнявшись с дядей, приветственно закручиваю ему усы. Он покрыл их лаком и уложил самым элегантным (то есть безумным) образом.
– У нас в гостях твой друг, – говорит он, подмигивая. А потом снова утыкается носом в книгу и продолжает прогулку.
Я знаю, что он имеет в виду Джо, но вспоминаю Сару, и мне на секунду становится нехорошо. Сегодня она прислала мне эсэмэску:
Мгновение спустя Биг говорит:
– Кстати, Ленни, тебе звонил Тоби. Хочет, чтобы ты перезвонила сразу, как придешь.
Пока я была на работе, он звонил мне и на мобильный. Я не стала слушать автоответчик. Я повторяю клятву, которую твердила весь день:
Подойдя поближе, я вижу, что дом вывернут наизнанку: в палисадник вынесли стопки книг, мебель, маски, кастрюли и сковородки, коробки, антиквариат, картины, тарелки, разные безделушки. А потом из дома мне навстречу выходят Джо и его точная копия, только шире в плечах и еще выше. Они тащат диван.
– Куда это поставить, бабуль? – спрашивает Джо, будто это самое привычное дело на свете – выставлять мебель на улицу.
Видимо, это и есть бабушкин сюрприз. Мы переезжаем во двор. Красота.
