Нечаянные откровения полностью

Отчего же не заболела ей сама Европа? Отчего в такой тяжёлой форме недуг сей проявился именно в России, и кто подготовил почву для ослабления могучего организма?

Известное объяснение причин происшедшего мощным влиянием шестидесятников кажется мне недостаточным. Сами они-то откуда взялись?

Предельно ясно одно: шатание в умах шло не из подавляющего большинства – массы крестьянского народа, но от получившего европейское образование меньшинства. Следы о том остались в нашей духовной истории.

Характерно давнее хлёсткое – не в бровь, а в глаз – высказывание не какого-нибудь там держиморды, но самого Герцена о некоторых европейских революционерах, выходцах из России: «ограниченные и печальные безумцы».

В первой половине века XIX-го, когда ещё ничего не предвещало революционных настроений в народе (декабристы не в счёт – то был заговор внутри самόй верховной власти), от зоркого глаза Гоголя не укрылись первые ростки брожения в головах разнообразного люда. Кроме открытых им известных персонажей, он мимоходом обратил внимание на любопытные человеческие типы: «Это были те беспокойностранные характеры, которые не могут переносить равнодушно не только несправедливостей, но даже и всего того, что кажется в их глазах (здесь и далее курсив мой – Б.С.) несправедливостью. Добрые поначалу, но беспорядочные сами в своих действиях, они исполнены нетерпимости к другим.» Гоголь подарил им замечательное определение: «огорчённые люди», то есть неважно даже на что именно разобиженные, поскольку огорчения их большей частью напускные, надуманные. И это в их головах варились этакие замечательные идеи, это им Гоголь дал убийственную характеристику: «Какие-то философы из гусар, да недоучившийся студент, да промотавшийся игрок затеяли какое-то филантропическое общество», которое… «было устроено с целью доставить прочное счастье всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки.»

Тут уж сразу вспоминаются хорошо известные нам переустроители мира.

А вот же вам и чудеса, которые и сегодня, в двадцать первом веке, дарит нам несравненный Николай Васильевич: у нас и нынче этих огорчённых людей – и в политике, и в культуре – расплодилось до невозможности. От них уже тошнить начинает.

Серьёзные вызовы стоят перед Россией.

Об одном из них – самом глубоком, если не сказать самом главном, – применив гумилёвский термин, можно сказать так: под угрозой п а с с и о н а р н о с т ь русской нации.

Нечаянно вглянешься попристальнее в ход нашей истории – и придёшь в изумление. Утвердившийся в междуречьи Днепра и Волги народ в течение десятка веков чуть ли не со всех сторон света подвергался жесточайшим набегам, терпя огромный урон жизнеспособного населения, но залитая кровью нация стояла, каждый раз возрождаясь: в каждом поколении женщины успевали рожать много, рожать и поднимать здоровых и сильных защитников отечества – на этом стоял русский мир. Всё это было возможно в прежних традициях.

Теперь в стране другие дела, другие нравы, другие поколения. И другие женщины. Давно уж пелось в одной детской песенке: что же будет с нами, «если мода на детей совсем пройдёт»..

На одной из передач у Соловьёва известный в России доктор Мясников рассказал, что однажды, будучи в Париже, он побывал в гостях во французской семье. В тёплой, непринуждённой обстановке разговаривали о том, о сём, касались проблем современной жизни – и услышал брошенную кем-то фразу: «Вот нам бы такого президента – как ваш Путин.»

Посмеялся я – это что же? Всё повторяется?

В 1814 году русский царь въезжал в Париж на белом коне под ликующие крики горожан. Вот что ему довелось услышать: «Que L’Empereur est beau, comme il salue gracieusement! Il faut qu’il reste а Paris ou qu’il donne un souverain qui lui ressemble.» (Как прекрасен император Александр! Как он изящен! Надо, чтоб он остался в Париже или чтоб подарил правителя – на него похожего.)

Так уж сложилось исторически, что от Европы нам никуда не деться: то дружба, то вражда с ней случались неоднократно – как-никак в этой части материка мы рядышком и судьба России всегда была накрепко перевязана с её судьбой.

Ещё в прошлом веке, обратившись ко времени его начала, немало переживший в эмиграции историк и филисоф Всеволод Никанорович Иванов весьма оригинально обрисовал характер взаимоотношений России и Европы:

«Царское Село – уже не Россия больше! Это Европа, некий единый, международный, монопольно царствующий дом. Тут… великие специалисты по искусству вызывать к себе в массах обожание и восторг, роды, тесно переплетшиеся между собою, – эти все величества, высочества, светлости, сиятельства; были они все между собой кузены и кузины, дяди и тётки, сидели на разных престолах и правили дружно и одинаково, одни – в Германии, другие – в Англии, третьи – в России. В Царское Село идут “депеши” со всех стран мира, принимаются или отвергаются, согласовываются с другими родственными центрами, и по ним решается судьба “мирового равновесия”, быть ли миру или войне.»