По выходным или отсыпалась, или ходила по магазинам. Они вызывали какой-то невероятный трепет. Одежда, обувь, мелочи для комнаты -- будь моя воля, истратила бы на них всю зарплату. Но останавливала Катерина. Она рассчитала, сколько денег в неделю нам позволено тратить, вычла из них проездные и пищу, учла кучу расходов. И оставила малюсенькую сумму, с которой я расправлялась за два счета. Катерина тоже любила тратить; и не только на себя. Покупала приглянувшиеся мне вещицы, твердя: "Да какая разница, дорого или нет? Бери". Меня подобный расклад не устраивал. Приятного мало -- ощущать себя обязанной более успешной подруге. Я старалась покупать что-нибудь в ответ, и получалась этакая гонка покупок: кто -- кому.
В моменты особого безденежья я гадала, почему Катерине повезло с профессией, а мне -- нет. Но завидовала беззлобно, не желая подруге зла. Скорее -- не представляла, как сложится собственное будущее, когда у Катерины всё было понятно: она уже метила на младшего кондитера. О моем повышении речи не шло, да я, наверное, и не заслужила.
Бессонными ночами вспоминала Ника. Призналась самой себе: именно его отсутствие раздражало до зубного скрежета. Он обязан находиться рядом! Не Грин и не Кристина -- он. И его не было. Я всматривалась в лица прохожих, искала среди пациентов клиники, даже тайком вбила имя в картотеку больницы. Увы, у нас он не числился.
На планшет постоянно приходили мольбы помочь Единству. Перечислялись города, которым требовались медики. Правительство "великодушно" разрешало выбрать понравившийся и передать заявку через кадровиков больницы. Крайне редко содержание менялось на фотографию гражданина, который поддержал Единство и отправился добровольцем. Остальных призывали последовать его примеру. Я удаляла сообщения как бесполезный мусор.
В конце июля родила Дина. Буквально спустя пять дней она пришла на работу, щебеча, что они с мужем собираются записываться на планирование второго. В ушах сияли новенькие золотые сережки.
Морщилась при её речах, но не спорила. Хотя было противно. В детстве я надеялась, что родители переживают о расставании со мной, что я дорога им, именно поэтому они придумали необычное имя и выделили среди окружающих. Оказывается, всё проще: нас рожают ради денег и отдают без единой слезинки. Меняют на драгоценности с модными сумочками.
Реклама твердила: "Не позволяйте алкоголю, запрещенным веществам или сигаретам погубить Ваше здоровье. Помните, государству требуются здоровые дети". Как омерзительно, они прямым текстом заявляли, что дети нужны им. Мы -- завод по созданию, не более того.
Наверное, я должна была ненавидеть правительство, придумавшее такую систему. Но отвращение вызывали родители. И я страшилась мысли, что когда-то стану такой же. Мне придется. Нерожавших не любили. Их клеймили позором, лишали премий и зарплат. Разумеется, если у женщины не обнаруживались показания, по которым она не могла выносить ребенка. Правда, о таких семьях упоминали нечасто. Видимо, они стеснялись признаться в своей ущербности.
-- Как назвала девочку? -- спросила я Дину в день её возвращения, ковыряясь в тарелке с макаронами.
-- А, -- она наморщила нос, -- Единкой, кажется. Чего морочиться с именем, если не мне с ним жить?
Логика, с которой трудно поспорить. Какова вероятность, что Дина встретит дочь когда-нибудь после? А если и встретит, то лучше безликую Единкой, каких тысячи, чем единственную, с редким именем. Вторую легче узнать и полюбить, первую -- не за что. Я впервые подумала: что если родители не собирались выделить меня среди остальных? Вдруг им просто хотелось похвастаться смешным именем. Не им же жить с ним. И, вероятно, лишь меня смущали стандартные имена. Из-за того, что мое отличалось от них.
Та смена выдавалась на удивление спокойной. Волна паникующих спала, и мы расслабились. Я сидела в приемной, сортируя папки с отбывшими: выздоровел-скончался; выздоровел-скончался. Напарница-медсестра попивала кофе и сетовала на скучные трудовые будни.
Его привезли на каталке. Я не сразу определила, мужчина это или женщина. Вместо головы кровоточила сплошная рана. Но одет он был в мужской комбинезон, а с каталки свисали ноги в ботинках большого размера. Повязка, наспех наложенная в район бедра, пропиталась кровью. Вслед за пострадавшим забежала рыжеволосая девушка. Она заходилась в истерике, хватала ртом воздух и задыхалась, скребя себя по горлу. Просила его не умирать, пыталась дотронуться до окровавленной ладони и нечленораздельно бормотала что-то, понятное им двоим.
Жена, догадалась я, борясь с тошнотой.
Его завезли в лифт и помчали прямиком в операционную.
-- Что произошло? -- никуда не торопясь, медсестра забрала из ослабших пальцев девушки электронную карточку мужа и отложила, чтобы попозже занести её в сканер.
-- Он... Я... Он... -- сипела рыжеволосая.
Медсестра подняла левую бровь.
-- Ларка, разберись с ней.
Я, кивнув, отвела девушку на скамейку. Усадила, дождалась, когда новый приступ затихнет. Смешные веснушки на её носу сейчас казались неуместными и глупыми.
