Едва Ник шагнул за порог, меня затопила невыносимая грусть. Детство рухнуло под тяжестью настоящего. Я раскрыла ему душу, призналась в преступлениях, а он отреагировал скупо, словно не желая вмешиваться. Не ужаснулся, не отругал -- без единой здравой эмоции, без попыток вразумить, которые предпринял бы прежний Ник. Значит, прав был Грин. Глупая Ларка бегает по пятам за другом, которому она надоела до зубного скрежета. А браслет?.. Безделушка. Привык он к резинке, потому не снял -- незачем фантазировать.
Но тут Ник подставил ногу, помешав двери закрыться, затем вернулся и обнял меня так горячо, что не оставалось сомнений -- я ему небезразлична.
После я долго таращилась в стену и пыталась собрать чувства в пучок. Точнее -- вначале вытрясти их из глубины души, куда они запрятались как трусливые зайцы. Почему так пусто? Нельзя услышать о смертельной болезни близкого человека и даже не расплакаться.
Он не уедет в другой город, не построит свою жизнь вдали от меня. Он умрет. Умрет. Ну же! Где слезы?! Где тяжесть или трясущиеся пальцы? Где страх?..
Села прямо на пол, уткнулась лбом в колени и, раскачиваясь, повторяла:
-- Давай же... Плачь...
Прикусила губу от злости на саму себя. Капелька крови упала на пол. За ней -- вторая, третья. Ногти впились в кожу ладоней до кровавых полукругов. Разодрала губу. А мне совсем не было больно.
Или всё гораздо проще? Больно было настолько, что я перестала испытывать боль.
Ник вернулся через час. За это время я уговорила себя подняться, умыться и полностью осмотреться. Оборудование отыскалось в шкафу -- столь скудное и древнее, что лучше б глаза не видели. Махины для сбора и считывания проб занимали половину шкафа. От них тянулись мотки проводов, при включении они шипели, пыхтели. Ничего похожего на удобные миниатюрные сканеры и устройства из больницы.
В ящичке стола лежала карта памяти с результатами исследований предшественников да инструкциями по пользованию приборами. Я вставила её в планшет и прокрутила информацию -- целый роман. Придется попотеть, чтобы осилить всю. А уж разобраться...
В общем, я почти смирилась с тем, что не испытываю эмоций. Разложила вещи, смахнула особо тучные комки пыли. Тогда-то и постучался Ник.
-- Э-э, -- протянул он и уставился на прокушенную губу. Та распухла, запеклась багряной корочкой. -- Тебя кто-то ударил?!
Друг напрягся, точно хищник, готовящийся к нападению. Помотала косой:
-- Кому я сдалась? Думаешь, за два года растеряла неуклюжесть? -- провела языком по корке. -- Это проклятье.
-- А, упала или стукнулась? М-да, тебя постоянно приходилось спасать от травм, синяков и ссадин, -- Ник сочувственно зацокал. -- А пироги печешь такие же вкусные, как раньше?
-- Лучше! -- обиженно фыркнула. -- Теперь их вообще невозможно есть!
-- М, вкуснотища, -- он расхохотался, -- обещай как-нибудь в будущем накормить меня ими. Но сегодня ограничимся консервами от Единства. Идем?
Пока мы шли по пустынным улицам, Ник рассказывал об обстановке. Зал Пути не работал, из него вывезли всё мало-мальски ценное и опечатали ещё в первую волну болезни. В Коссе действовало так называемое "самоуправление". Совет горожан следил за порядком, наказывал преступников, разрешал споры. Полиция трудилась спустя рукава, поэтому в городе царило мародерство с вседозволенностью.
-- Не вздумай выходить ночью из дома, -- потребовал Ник. -- И всегда запирай замки. Если днем мы можем сдержать волну, то при темноте народ лишается рассудка...
Получив клятвенное заверение никуда не соваться без его ведома, друг успокоился.
Около главной площади людей прибавилось. Они собирались со всех улочек, сплетались в паутину очередей. Что-то было иначе, совершенно неправильно. Я поняла спустя десяток секунд. Матери с младенцами! Дети, совсем малютки, плакали, теребили родителей за рукава, испуганно озирались или беззаботно щебетали о чем-то своем.
Я вытаращилась, не в силах вздохнуть. Это смотрелось так неестественно и... очаровательно. Розовощекие, пухлые, с крохотными ладошками, в вязаных или наспех сшитых вещичках -- а где взять нормальную детскую одежду? Взрослые игрались с ними, показывали языки, кружили, отвлекая. И, наверное, ненадолго забывали о болезнях, слабости и безнадежности положения.
-- Детей не вывозят в А-03, -- словно прочитал мысли Ник. -- А что с ними делать? Вот и растим одной большой семьей. Смешно, да?
Я отрицательно качнула головой. Грустно, мило, удивительно, но никак не смешно.
В обозначенном золотыми флагами Единства месте стоял грузовик, охраняемый четырьмя солдатами. Одинаково безликие, в серых защитных костюмах и масках: лиц не разглядеть. Ха, а заверяли, что по воздуху мор не передается. Выходит, все равно страшно. Ещё трое сверяли карточки жителей Косса и выдавали им продуктовую норму. Очереди двигались медленно.
Ник рассказал, что, кроме пищи, раз в месяц привозят бытовые товары и минимум лекарств. Но по просьбе врача -- хоть еженедельно. Правда, до меня просили редко. Приезжие больше заботились о себе, чем о горожанах.
