Его слова прозвучали настолько естественно, словно я спрашивала, сколько будет дважды два. Но от ответа на уравнение в душе не цвело бы счастьем. Оно распускалось точно весенний цветок: робко, открываясь лучам солнца. Мне вновь стало жарко, но уже не от высокой температуры. Я улыбнулась и вжалась носом в подушку, чтобы скрыть стыдливый румянец.
Поговорить нам не удалось -- я опять заснула, а когда проснулась, от друга осталось лишь сообщение на планшете: "Выздоравливай скорее".
Марк обещание сдержал, пришел тем же вечером. Только договориться мы с ним не сумели. Знакомый Ника в штыки воспринял любые доводы или убеждения о том, что от теории я не отказываюсь, но и не считаю её единственно верной. Он надеялся найти союзника, а, как выразился, отыскал очередную глупую овечку.
Овечка не обиделась. Покорно покивала головой, наблюдая, как похожий на медведя Марк носится по комнате и ворчит о "промытых мозгах".
-- Тебя зомбирует правительство! -- он приблизился к кушетке, на которой я сидела, поджав под себя ноги и укутавшись одеялом. Меня лихорадило: от невыносимого жара до лютого холода. Нетронутая ампула так и лежала на столе.
-- Зачем ты так? Я повторяю: никто не отказывается от идеи, но куда спешить? Давай обдумаем её подробнее, все вместе. Ник поможет.
-- Куда спешить?! -- ласково переспросил он. -- От нас осталась треть. Остальные полегли. Добавим тех, кого ежегодно заставляют обосноваться тут. Не было б их, Косс доживал последние месяцы. А так -- года три. И правда, куда спешить?
Этот повтор был грубый, наполненный плохо скрытым страхом.
-- Тебе хорошо, -- добавил Марк с презрением. -- Колешься своими шприцами, -- его взгляд метнулся к ампуле, -- и не ведаешь, что такое мор.
Незачем объяснять про грипп, а тем более показывать пятна, которые точно прижгло раскаленным железом. Как Ник выдерживает такую боль, когда хочется опустить тело в ледяную воду или лучше -- вырвать из себя саднящий кусок мяса? Нет, говорить нельзя: если Марк разболтает кому-то обо мне, велик шанс, что донесут и солдатам. Следом уполномоченный вынесет приказ об отстранении.
-- Я стараюсь помочь...
В голосе прозвучала неуверенность, за которую зацепился Марк.
-- Чем? Лежанием в теплой постельке? Не ты ли недавно убеждала, что забросила прием пациентов?
-- А что я сделаю без лекарств?
Холод схватился за кости, к ознобу добавился стук зубов. Я оглушительно чихнула и провела по обветренному носу ладонью.
-- Да что угодно! Отдай, например, вакцину нуждающимся, а не держи на столе! Сохрани хоть одному жизнь.
-- Это не та вакцина. -- Я уперлась затылком в стену.
-- Кто б сомневался, что ты так скажешь. -- Марк забрал с вешалки куртку, торопливо влез в нее. -- Я ошибся. Ты не овечка, а хищник, который упивается страданиями других.
-- Где ты видел хищника, упивающегося чем-либо? -- криво усмехнулась я, но Марк уже хлопнул дверью.
М-да, плохо он представляет хищников. Обычно те предпочитают полакомиться страдальцем, а не насладиться его муками. Жаль, но Марку удобнее размышлять иначе. Мечтатель -- Ник был прав. Навыдумывал невесть чего, а сейчас злится из-за несхожести фантазий с реальностью.
Кое в чем я послушалась Марка. Людям вход в лабораторию открылся заново, правда, я сразу предупредила о нулевом запасе лекарств, самым крупным достоянием которого стала ампула с прозрачной жидкостью. Открыто я о ней не заявляла, но хранила для особо тяжелого случая. К счастью, грипп временно затаился.
Неделя за неделей, точно капли, стучащие по темечку, прошел год с момента, как заболел Ник. У него появились первые кровоточащие язвы. Я отказывалась видеть их, да и он сам не горел желанием показывать -- плотно завязывал рану на боку. Но морщился, когда случайно касался повязки, окончательно побледнел. Прижигал края, будто бы это могло остановить мор. Однажды он упал в обморок, возвращаясь с завода. Парни из той же смены притащили его прямо ко мне, а я, словно маленькая, суетилась около и плакала от отчаяния. В его хриплом, натужном дыхании различалась смерть. Не завтрашняя или через месяц, но близкая -- старуха с косой уже подстраивалась под Ника, приманивала его к себе. Обморок означал первый шаг... туда.
Разумеется, очнувшись, он заверил, что чувствует себя прекрасно, отдохнул и выспался, а я реву напрасно. Ещё и отругал. Но синева под глазами и пепельная серость лица наливались близкой смертью, а повязка пропиталась красным.
Изредка мы общались с Катериной, но переписка была неинформативной и лживой. У меня всё хорошо: лекарство ищется, Косс спокоен и мил, люди замечательные. И она отвечала подобное, совершенно лишенное эмоций. Я боялась писать правду по многим причинам: не желала заставлять подругу волноваться, понимала, что сообщения доктора могут отслеживаться, чтобы тот не сообщил кому-то за пределами города об истинном положении дел. Поэтому фразы были выверены и невинны. Она же... Да кто разберет, почему отмалчивалась подруга? А я принимала сообщения-отписки, не вытягивая подробностей.
