Время ускользало, а я всё жила, искала, ходила по четвергам за продуктами и ночами выла в подушку от бессилия.
Ник не бывал слабым. Совсем. Он умел подбадривать, шутить, хохотать, но не расклеиваться. Поэтому той вроде бы обычной ночью, когда мы сидели на кухне и доедали то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак, я почуяла неладное. Ник резко посмурнел и уставился на луну. Она сияла золотом точно самая крупная начищенная монета из музея. Иногда мне хотелось иметь настоящие деньги, которые шуршали или звенели, наверняка чем-то пахли. Карта давала удобство в накоплении и оплате, да не позволяла потрогать нажитое.
Но дело было не в деньгах и даже не в луне.
-- Что с тобой? -- я потормошила Ника за плечо.
-- А? -- он словно очнулся.
-- Ты о чем-то задумался?
-- Не-а, -- начал было он, но вдруг по-детски зажмурился и пробормотал: -- Неужели у нас осталось меньше года?
Как правильно ответить? "Да" похоже на "Я прекрасно помню, что наше время истекает"; "Нет" -- наглая ложь. Отмахнуться или отмолчаться, найти несуществующий плюс и козырнуть им? Мне непривычна роль успокаивающего, и я не знала, чем его утешить.
Может, настал момент для трех особенных слов? Тех, о которых я думала, живя в Со-На и вспоминая о рыжеволосой девушке из больницы. Их я рассасывала на языке перед воровством данных из архива. Они норовили слететь с губ всякий раз, когда Ник обнимал меня, а я вжималась в его грудь. Но они мне не нравились, казались чужеродными и тяжелыми. Почему горло пересыхало, когда я пыталась выдавить их из себя? Дело в том, что я не любила Ника, но боялась признаться, что прошла весь путь ради дружбы или привязанности?
-- Нет, не осталось, -- враждебно шикнула я. -- Мы выкарабкаемся.
Ник отставил пустую консервную банку, но после, покрутив ее в пальцах, метко закинул в мусорное ведро. Я проследила за броском, присвистнув.
-- Думаешь? -- глаза сузились до щелок, будто Ник отыскивал ответ в моей внешности.
-- Уверена! -- Я встала, чтобы сбросить с себя цепкий взгляд.
Скрипнул стул. Ник тоже поднялся.
-- Ты такая худая, -- он провел по спине пальцами, касаясь каждого позвонка. -- Ты и в А-02 была самой маленькой.
Его дыхание касалось моих ресниц. Оно было теплое и совсем не пахло горьковато-жирным запахом тушенки.
Вот бы выпалить невзначай о чувствах, взбодрить его. Но что бодрого в том, что на любовь у нас останется меньше года? И на любовь ли. Люблю ли его я; а он меня? Как вообще люди любят друг друга?! В фильмах очень легко -- они подают заявки, женятся, а там уже появляются чувства, теплые фразы и нежные объятия. А у нас?..
Или я обязана сказать сейчас, чтоб остался хотя б год? А если удача повернется к нам, больше... Но тут я представила, сколько придется пережить. Встречи, расставания, отъезды, а в итоге -- замужество непременно на ком-то ином. Желаю ли я ему или себе жизни в вечной нервозности? Слез, искусанных губ, часов редких встреч?
Люблю ли я его? Наверное, нет, иначе бы давно рассказала всё, что навалилось на душу.
-- Что тебе нравилось в А-02? -- уцепилась за спасительную фразу о нашем детстве.
-- Кроме очевидного? -- он улыбнулся. -- Ну, допустим, танцы. У нас с тобой хорошо получалось.
Явная ирония. Во время ежегодного танцевального конкурса мы всегда стояли вместе, и у нас получалось просто "прекрасно". Некоторые пары уходили с призами, а мы -- с отдавленными ногами. Отдельно я танцевала сносно, но рядом с Ником напоминала деревяшку.
И все-таки он прав: в этом было что-то сказочное, неподвластное забытью.
-- Иди сюда, -- скомандовала я, выводя друга в середину кухни.
Он сразу догадался о моих намерениях и даже отвесил шутливый приветственный поклон.
-- Начнем, -- я выставила наши руки в стороны. -- Не забыл, как надо?
Забыл окончательно, поэтому повела я: выступила вперед, чуть задев его ногу. Ник, поняв, сделал шажок назад. В сторону, вперед, в сторону, назад. Музыки не было, но она лилась где-то внутри меня, та самая, из детства.
-- Переворот, -- хихикнул Ник, выкручивая мою руку. -- Давай же!
Движения усложнились, к ним добавились па, которые мы разучивали особенно болезненно - мадам София била за ошибки хворостиной по лодыжкам. Я неуклюже развернулась и едва не рухнула в его объятия. Ник поддержал, легко вернул обратно и заново засчитал: один-два-три-четыре.
-- Неужели помнишь весь танец? -- сдул с глаз отросшую за полгода челку.
-- Я-то помню, -- парировала, медленно наклоняясь влево, -- а вот ты совсем закаменел. София назвала бы тебя безнадежным топтуном.
-- А тебя -- болтуньей!
Ник притянул меня близко-близко. Я слышала, как колотится сердце. Наверное, танец причинял его ранам боль, но друг виду не показывал.
-- А ты говоришь, худая. Я грациозная, -- подытожила со смешком.
Тут же закружилась голова, но я удержалась, сделала легкий реверанс. От усталости пот покрывал лоб и стекал ручейками по вискам. Перед глазами ползали назойливые мушки. Кто б знал, что простенький лагерный танец выбьет последние силы.
Ник усадил меня обратно.
-- Спасибо, -- и чмокнул в макушку.
